Где кончается игра

Smiling Smiling

Где кончается игра

Глава 1 Новое Начало в Аспен-Крик

Воздух здесь пах иначе. Не так, как в нашем старом, таком знакомом городе на побережье, где каждый кирпичик помнит мои детские секреты, а каждый ветерок шепчет истории о прошлом. Там воздух был морским, соленым, пах мокрой брусчаткой после дождя и цветущими вишнями весной. Здесь же, в Аспен-Крик, новом, раскинувшемся под бескрайним калифорнийским небом городе, воздух наполнен чем-то сухим, пыльным, солнечным, с легким привкусом цветущих жасминов, нагретого асфальта и, иногда, отдаленным шумом прибоя, если ветер подует правильно. Он незнакомый, немного волнующий, но в основном пугающий.

Мы с мамой, Мире, переезжаем. Опять. Уже в третий раз за последние пять лет. Мире – моя вселенная, мой якорь и мой главный двигатель. Она – женщина-стихия, всегда стремящаяся к большему, лучшему. Её карьера в сфере цифрового маркетинга, особенно в индустрии моды, становится для неё бесконечным полем для экспериментов и развития. Для меня же это синоним постоянных перемен и адаптации. Отца я никогда не знала, он уходит из нашей жизни ещё до того, как я научилась говорить, оставив после себя лишь несколько выцветших фотографий в старом альбоме и молчаливую грусть в глазах мамы. Мы только вдвоём, всегда вдвоём, и эта связь – моё самое ценное сокровище. Мама всегда говорит: "Мы – команда, Тиффани, и мы справимся со всем, что подкинет нам жизнь". Но сейчас, глядя в окно нашей новой, слишком просторной для нас двоих гостиной, я чувствую себя скорее одиноким игроком, высаженным на незнакомое, огромное поле.

Наш новый дом… он другой. Небольшой, но уютный двухэтажный коттедж в средиземноморском стиле, он стоит на тихой улочке, окруженной пышными зелеными газонами и цветущими кустами гибискуса ярко-красного и розового цвета. Стены внутри выкрашены в нейтральные, но теплые тона лаванды и персика, а из окон открывается вид на небольшой задний двор с раскидистым дубом, под которым так и хочется почитать книгу, спрятавшись от полуденного солнца. Дом полон еще нераспакованных коробок. Коробки с надписями "Кухня", "Гостиная", "Моя комната – книги", "Моя комната – одежда" – словно капсулы времени, хранящие обрывки моей прошлой жизни: старые учебники, которые я, возможно, никогда больше не открою; потрепанный плюшевый мишка, хранивший секреты десятка переездов; коллекция морских камешков, собранных на разных пляжах. Здесь пахнет свежей краской, новой мебелью из IKEA и какой-то незнакомой мне травой, нагретой солнцем. Каждый скрип пола кажется чужим, каждый шорох за окном – потенциальной угрозой, скрытой в обманчивой калифорнийской темноте.

Мире, как всегда, излучает неиссякаемый оптимизм. Её золотистые, чуть волнистые волосы, похожие на мои, всегда сияют, а глаза цвета лесного ореха искрятся энтузиазмом. На ней легкое летнее платье, и она выглядит так, словно готова покорить мир. "Тиффани, дорогая, это же прекрасная возможность! Новые горизонты, новые люди! Ты увидишь, тебе здесь понравится!" – щебечет она, расставляя на полке наши любимые фотографии в рамках: Мире с сияющей улыбкой на фоне океана, я, еще совсем маленькая, обнимающая огромную пушистую собаку, мы обе, неловко позирующие перед какой-то известной достопримечательностью. Она создает островки привычного хаоса среди новой, пугающей аккуратности. Я лишь молча киваю, пытаясь выдавить на лице подобие улыбки, которая, наверное, выглядит скорее как гримаса. Легко говорить, когда у тебя новая интересная работа, мама. А у меня? У меня новая школа.

Первый вечер проходит в распаковке самых необходимых вещей, заказе огромной пиццы с пепперони (наша традиция в день переезда) и бесконечных обещаниях мамы, что все будет хорошо. Я сижу в своей новой комнате, среди полупустых стен и еще не разобранных книг, и пытаюсь представить свое будущее. Моя комната довольно просторная, с большим окном, выходящим на улицу. Единственная мебель – кровать с простым деревянным изголовьем и тумбочка. Остальное пространство занимают коробки. Будут ли здесь девушки, которые любят те же книги, что и я – фэнтези, приключения, классические романы? Парни, с которыми можно будет посмеяться над глупыми шутками, не боясь быть осмеянной? Или я снова буду той, "новенькой", которая сидит одна за обедом, уткнувшись в телефон, чтобы не выглядеть слишком одинокой?

В голове крутятся сценарии, один хуже другого. Я всегда немного стеснительная, особенно в незнакомой обстановке, но стараюсь это скрывать за внешней невозмутимостью, этакой маской "мне все равно". Мой внутренний критик уже начинает свою работу, перечисляя все возможные социальные провалы, которые меня ждут: споткнусь в коридоре, скажу что-то глупое, не найду дорогу к своему шкафчику. "Расслабься, Тиффани", – шепчу я себе, пытаясь успокоить дрожащие руки. "Просто будь собой. Только для начала пойми, что это значит – быть собой в этом месте, где каждый взгляд кажется осуждающим".

Засыпаю я под непривычную тишину, изредка прерываемую шумом машин на далекой улице, совсем не похожим на привычный мне шум океанских волн. Завтра будет первый день в школе. Первый шаг в мою новую, совершенно неизвестную жизнь. И, черт возьми, я напугана до дрожи.

Глава 2 Первый День

Школа Аспен-Крик встаёт передо мной, как декорация из подросткового сериала, где все красивы, все враги, и никто не делает домашку. Два этажа красного кирпича, обвитых плющом, который, кажется, растёт только для того, чтобы скрывать graffiti вроде «Любовь убивает» и «Если ты читаешь это – ты одинок». Широкие стеклянные двери отражают утреннее солнце, будто приглашая войти в этот мир иллюзий. За углом – высохший фонтан с трещиной посередине. Метафора? Возможно.

Я стою у входа, с рюкзаком, который тянет вниз, как совесть после лжи, и с картой школы в руке – бумажный лабиринт, где кабинеты обозначены цифрами, а коридоры – зонами психологического давления. Мои пальцы сжимают листок так крепко, что по краям появляются мелкие складки, будто карта сама боится, что я её испорчу. Я медленно провожу ногтем по маршруту, пытаясь понять, куда идти, но стрелки сливаются, цифры плывут. В голове – шум. Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Стопы будто прилипают к асфальту, как будто земля не хочет, чтобы я заходила внутрь.

– Эй, ты в порядке? Или уже решила, что лучше было бы упасть в океан, чем сюда?

Голос – звонкий, с хрипотцой, как будто его владелица только что сожгла дом, но не жалеет. Я резко поворачиваюсь, будто меня застали на месте преступления. Передо мной – девушка. Рыжие волосы, собранные в высокий хвост, будто факел бунта. Очки в толстой чёрной оправе, за которыми скрываются живые, зелёные глаза. На ней потёртая футболка с принтом: «Я не против, если ты против», джинсы с заплаткой на колене и кеды, на которых нарисованы миньоны с пистолетами и надписью «Я не банан».

– Я… пыталась понять, где кабинет 214, – говорю я, разжимая пальцы и показывая карту. Ладонь влажная. Я быстро вытираю её о джинсы, но уже поздно – на бумаге остаётся лёгкий след.

– О, это в другом крыле, – она хватает листок, быстро пробегает глазами. – Ты даже не в том здании. Это старое крыло. Здесь только история, биология и мистер Харрисон, который ненавидит всех, кто дышит. Особенно новеньких. Говорят, он уволил ученика за то, что тот зевнул на уроке. Сказал: «Если тебе скучно – умри молча».

– Серьёзно?

– Нет. Но он бы мог.

Я смеюсь. Настояще. Впервые за утро. И этот смех – как прорыв. Напряжение в плечах чуть ослабевает. Я провожу ладонью по волосам, поправляю прядь, которая всё утро выбивается из хвоста.

– Тиффани, – представляюсь. – Только что переехала.

– Мэри, – она протягивает руку. – Учусь здесь с седьмого класса. То есть, я уже прошла все стадии адаптации: шок, отчаяние, принятие и хронический цинизм.

– А ты не в списке тех, кого он ненавидит?

– Я в списке «тех, кого он ненавидит, но боится». Я однажды сказала, что его галстук выглядит как удавка, и он с тех пор меня избегает. Это мой маленький триумф.

Мы начинаем идти. Мои шаги сначала неуверенные, короткие, будто я пробую пол. Потом – длиннее. Я стараюсь идти в ногу с Мэри, но она двигается легко, почти прыгает, а я всё ещё чувствую себя как актёр, который впервые вышел на сцену и боится забыть текст. Я опускаю руку в карман, сжимаю телефон – мой талисман. Механическое движение. Успокаивающее.

Коридор широкий, с высокими потолками, где эхо от каждого шага отскакивает, как мяч. Стены выкрашены в тёплый бежевый, но кое-где – граффити, закрашенные, но всё ещё читающиеся: «Любовь убивает», «Я был здесь», «Клара – королева тьмы». Я провожу пальцем по одной из трещин в стене, будто читаю шифр. Мэри замечает.

– Не трогай. Говорят, если прикоснёшься к граффити – станешь частью легенды. А я не хочу, чтобы ты стала «той, что исчезла в стенах».

Я отдергиваю руку. Смеюсь, но с лёгкой дрожью в голосе.

– А ты веришь в эти байки?

– Нет. Но если они помогают не ходить в туалет в старом крыле – я за.

Мы поворачиваем за угол. Навстречу идёт группа парней. Один из них – высокий, с растрёпанными тёмными волосами, в кожаной куртке, которая явно не по погоде. Он смеётся, опершись на шкафчик, и его улыбка – как вспышка. Слишком яркая, чтобы быть настоящей.

Я замираю. Стопа зависает в воздухе на долю секунды, прежде чем коснуться пола. Мои плечи напрягаются. Я невольно поправляю рюкзак, будто он может спрятать меня. Мэри замечает мою реакцию.

– А это? – шепчу я, не отводя глаз.

– А, это Ной, – Мэри смотрит на него с лёгким раздражением. – Тот, кто думает, что может улыбнуться – и весь мир остановится. Он ведёт сторис каждые десять минут. Даже, наверное, когда чистит зубы. Говорят, у него миллион подписчиков. Или он просто накручивает. Как и свою репутацию.

Ной замечает нас. Его взгляд скользит по мне. На секунду задерживается. Потом он кивает Мэри, как будто я – просто фон.

– Привет, Мэри, – говорит он, голос низкий, чуть хриплый. – Это новенькая?

– Тиффани, – представляюсь я, чувствуя, как щёки слегка горят. Я делаю шаг вперёд, выпрямляю спину, будто хочу казаться выше, увереннее. Но голос звучит тише, чем хотелось бы.

– Добро пожаловать в Аспен-Крик, – улыбается он. – Надеюсь, ты не боишься призраков. Говорят, в старом крыле по ночам ходит учитель географии, которого уволили за то, что он пытался научить нас по звёздам. А потом начал строить пирамиду из учебников.

– Я больше боюсь опоздать на урок, – отвечаю я, делая ещё один шаг, уже в сторону нужного крыла. Мои пальцы снова тянутся к карману. Я ловлю себя на этом и опускаю руку.

– Тогда беги, – говорит он. – А то мистер Харрисон съест тебя заживо. Он особенно голоден по понедельникам. Говорят, он питается страхом и неподписанными дневниками.

Мы идём дальше. Я оглядываюсь. Ной уже снова смеётся с друзьями, снимая что-то на телефон. Я медленно выдыхаю, будто только сейчас поняла, что задерживала дыхание. Плечи опускаются. Я провожу рукой по лицу, стирая остатки напряжения.

– Он… странный, – говорю я, стараясь говорить ровно.

– Все здесь странные, – отвечает Мэри. – Просто он умеет это красиво подать. Не верь тому, что видишь. Здесь все играют. Кто-то – лучше, кто-то – хуже.

– А ты?

– Я? Я играю в «честную». Иногда это не работает. Но мне хватает. К тому же, я не из тех, кто верит в любовь с первого взгляда. Я верю в аллергию на солнце, на пыльцу и на красивых парней, которые слишком много улыбаются.

– А если он вдруг начнёт улыбаться мне?

– Тогда беги. Потому что либо он болен, либо у тебя проблемы.

Я смеюсь. И на этот раз смех – не нервный. Он свободный. Я даже не замечаю, как начинаю идти быстрее, как мои шаги становятся увереннее, как я перестаю оглядываться на прошлое, на страх, на пустоту.

Мы подходим к кабинету 214. Я останавливаюсь. Провожу ладонью по дверной ручке. Холодная. Металлическая. Реальная.

– Вот и 214, – говорит Мэри. – Увидимся на обеде? Есть столик в углу. Там тихо. И там не подают «мясо по-бразильски», которое, скорее всего, не мясо. Это, вероятно, остатки души учеников, которые поверили в школьную любовь.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Да. Увидимся.

Она машет рукой и уходит, оставляя меня перед дверью. Я смотрю ей вслед, потом поворачиваюсь. Глубоко вдыхаю. Задерживаю воздух. Выдыхаю.

И, не раздумывая, толкаю дверь.

Первый день начался.

И, кажется, я уже в игре.

Глава 3 Второй новенький

Утро в Аспен-Крик ворвалось в школу с привычным шумом – звонкими голосами, скрежетом рюкзаков по линолеуму, трелью телефонов и смехом, который, как всегда, звучал слишком громко и в самый неподходящий момент. Солнце, ещё не поднявшееся до зенита, уже бросало на стены длинные золотые полосы, будто пыталось заглянуть внутрь и посмотреть, что сегодня приготовила школа для своих учеников. В классе 308, где утром проходил урок английского, пылинки кружились в лучах света, как будто танцевали под невидимую музыку, а за спиной царила обычная предуроковая суета: кто-то листал конспекты, кто-то лихорадочно дописывал домашку, а кто-то, как обычно, пытался снять на видео, как кто-то другой уронил стопку тетрадей. Я стояла у окна, наблюдая за этим привычным хаосом, и пыталась убедить себя, что всё идёт по плану. Уже почти месяц, как я переехала в Аспен-Крик, и, хотя я научилась отличать кабинеты и перестала бояться старого крыла, где, по слухам, до сих пор бродил призрак последней новенькой, я всё ещё чувствовала себя чужой, будто стояла за прозрачной стеной, наблюдая за чужой жизнью.

– Ну что, Тиффани, – раздался голос, и я обернулась, – уже перестала оглядываться, как будто за тобой кто-то идёт? Или всё ещё думаешь, что в шкафчике живёт призрак последней новенькой?

Передо мной стояла Мэри с чашкой кофе в руке – той самой, на которой красовалась надпись «Я не утро, я кофе и злость», – и в новой футболке с провокационной надписью «Я не псих, я коллекционирую драму». Её рыжий хвост был слегка кривоват, будто она собирала его одной рукой, пока второй пила кофе и проклинала существование понедельников. Она поставила чашку на подоконник, и пар от неё пополз вверх, смешиваясь с солнечным светом, будто пытался улететь, не оставив после себя ничего, кроме аромата и усталости.

– Почти, – ответила я, улыбаясь. – Уже не путаю кабинеты. Вчера даже прошла мимо туалета в старом крыле и не упала в него. Это, по меркам Аспен-Крик, почти подвиг.

– О, это серьёзное достижение, – кивнула она, усаживаясь на край парты. – Говорят, там до сих пор лежит душа Эллисон Паркер. Она поверила Ною, что он «не такой, как все». Он даже написал ей в Direct: «Ты особенная». Через два дня выложил сторис: «Иногда люди просто не подходят. #жизнь #принятие» – с фото заката, но без неё. А её душа, как говорят, до сих пор ждёт, когда он напишет или хотя бы поставит лайк.

Я фыркнула, но внутри всё сжалось, потому что теперь я знала – это могла быть и я.

В этот момент дверь в класс скрипнула, будто кто-то потянул её с усилием, как будто не хотел входить, но вынужден. В помещение вошёл мистер Харрисон в своём вечном пиджаке из серой шерсти с потёртым локтем на левом рукаве и с чашкой, на которой было написано «Я не злой. Я просто устал от вас». Он окинул класс взглядом, будто уже знал, что сегодня будет плохо, и просто пытался отсрочить неизбежное.

– Ребята, – начал он, глядя в потолок, будто молился, – у нас сегодня пополнение. Надеюсь, вы не испортите этого парня, как предыдущего. Последний, кстати, до сих пор проходит терапию и не разговаривает с девушками, которые носят розовое.

Класс взорвался смехом, но я улыбнулась только на мгновение, а потом замерла.

В дверях появился он.

Том вошёл не с той неловкой поспешностью, с которой обычно входят новенькие, пытаясь как можно быстрее исчезнуть за партой, и не с наигранной уверенностью, будто пытаясь доказать, что он «свой». Он шёл спокойно, с лёгкой улыбкой, которая, казалось, держалась на грани между надеждой и страхом – страхом быть отвергнутым, но и надеждой, что, может быть, на этот раз всё будет иначе. Он был чуть выше среднего роста, худощавый, с широкими плечами, которые, однако, не придавали ему вида атлета, а скорее говорили о том, что он просто ещё не до конца врос в своё тело. Его тёмные вьющиеся волосы были слегка растрёпаны, будто он не чесался с утра, а тонкие серебряные очки с лёгкой царапиной на левом стекле придавали ему вид человека, который слишком много читает и слишком мало спит.

На нём была потёртая толстовка с капюшоном, на которой крупными буквами было написано: «Я не странный, я просто в другом измерении», джинсы, в которых он явно вырос – они были чуть короче, чем нужно, – и кроссовки, одна из которых была завязана криво, будто он спешил. На руке – старые часы с кожаным ремешком, которые, казалось, он носил не для того, чтобы смотреть время, а чтобы напоминать себе, что оно идёт, и что каждый момент – шанс начать с чистого листа. За спиной – рюкзак, явно перегруженный: из него торчала папка с надписью «Доказательства», блокнот в кожаной обложке и флешка, торчащая из кармана, как будто он случайно оставил её там после какого-то важного проекта.

– Это Том, – сказал Харрисон. – Переехал из Портленда. Постарайтесь не напугать его сразу, хотя, честно говоря, вы уже опоздали.

Смех. Я улыбнулась. Потом – замерла.

– Присаживайся, – продолжил Харрисон, сверяясь со списком, – Том, рядом с Тиффани. Там свободно.

Все головы повернулись ко мне. Некоторые – с иронией. Ной – с лёгкой усмешкой, будто я вдруг стала частью его нового челленджа. Клара – с холодным интересом, будто я вдруг стала частью её нового эксперимента.

Том подошёл медленно, с лёгкой неловкостью, будто всё ещё привыкал к пространству. Он поставил рюкзак у парты, сел, потом тут же уронил ручку. Поднял. Потом уронил блокнот. Поднял. Потом достал из кармана жвачку и протянул мне.

– Эм… хочешь? – спросил он, с лёгкой улыбкой. – Это жвачка с арбузом. Ну, или с чем-то, что похоже на арбуз. На упаковке написано «watermelon», но на вкус – как резина, которую жевал кот.

Я засмеялась. Не потому что шутка была особенно смешной, а потому что он был настоящим – не пытался казаться крутым, не смотрел свысока, не притворялся. Он просто пытался быть рядом, хоть с кем-то.

– Спасибо, – сказала я. – Но я лучше останусь с кислородом.

– Ага, – кивнул он. – Умный выбор. Я тоже думал, но потом вспомнил, что у меня аллергия на воздух.

Я засмеялась громче. Даже Мэри, сидящая через два ряда, покосилась с интересом.

– Ты… давно здесь? – спросила я.

– Официально – с семи утра, – сказал он. – Но морально – с того момента, как понял, что мой шкафчик – это бывший чулан для швабр. Там до сих пор пахнет «Белизной» и отчаянием.

– Это нормально, – сказала я. – Главное, чтобы не было пауков.

– Был один, – серьёзно сказал он. – Но мы договорились. Я не трогаю его паутину, он – мою тетрадь по химии. Хотя, честно, он уже, наверное, съел половину. Надеюсь, не ту, где контрольная.

Я смеялась, а он улыбался – уже не неловко, а почти уверенно.

– А ты давно тут? – спросил он.

– Месяц, – сказала я. – Но чувствую себя как новенькая. Всё ещё путаю кабинеты. И каждый раз, когда слышу смех за спиной, думаю, что это про меня.

– Ага, – кивнул он. – Это нормально. В моей прошлой школе меня месяц звали «тот парень с блокнотом». Потом кто-то увидел, что я рисую, и стал звать «тот парень, который рисует». А потом я нарисовал учителя в образе динозавра, и меня стали звать «тот, кого вызвали к директору».

– Ты рисуешь?

– Ну, пытаюсь, – сказал он, открывая блокнот. – Вот, например, это – школьный двор. Точная копия. С качелями, с лавочкой у фонтана, с трещиной в асфальте, где кто-то когда-то выцарапал сердце. Только… я забыл про мусорку. Ну и, возможно, про одного человека. Но в целом – почти как в жизни.

Я посмотрела на рисунок. Он действительно был хорош – не идеальный, но живой, будто он пытался не просто запечатлеть, а запомнить. Линии были точными, но с лёгкой дрожью, как у человека, который рисует не ради оценок, а ради себя.

– А это кто? – спросила я, показывая на фигуру в розовой куртке.

– О, это… – он замялся. – Это просто… случайный персонаж. Назовём его… «девушка, которая не упала в шкафчик». Героиня дня.

Я засмеялась.

– Ты странный, – сказала я.

– Спасибо, – ответил он. – Это мой второй комплимент за утро. Первый – от охранника, когда я спросил, где туалет. Он сказал: «Ты, парень, быстро соображаешь».

Я покачала головой, но улыбка не сходила с лица.

Класс продолжал жить своей жизнью: кто-то шептался, кто-то строил рожи в телефон, кто-то зевал, будто уже мечтал о следующем уроке. А я сидела и чувствовала, как что-то внутри меня меняется – как будто я перестала быть наблюдателем и теперь сама стала частью чьей-то съёмки. Только на этот раз – не жертвой, а кем-то, кто может выбрать, куда пойдёт камера.

Когда прозвенел звонок, я не стала ждать. Я встала первой, будто боялась, что если задержусь – он исчезнет. Подошла к шкафчику, где он уже стоял, пытаясь закрыть старый замок с циферблатом, который явно не хотел поддаваться.

– Проблемы? – спросила я.

– Нет, – сказал он. – Я просто тренирую пальцы. Это новая форма медитации. «Закрыть шкафчик с первого раза» – уровень «мастер». Я пока на «новичок».

– Дай, я помогу, – сказала я, подойдя ближе.

– Только не скажи, что я слабак, – сказал он. – У меня есть гордость. И жвачка. Хотя, честно, гордость уже на нуле.

Я смеялась, пока помогала ему с замком. А он, закрывая шкафчик, вдруг сказал:

– Эй… может, после уроков сходим в кафе? Там, говорят, продают кофе, который не пахнет отчаянием. Или хотя бы пахнет им слабее, чем в шкафчиках.

Я посмотрела на него. На его кривую улыбку. На неловкую попытку быть кем-то. На парня, который просто хотел не быть один.

– Почему бы и нет, – сказала я. – Только если ты обещаешь не шутить про кофе и аллергию на воздух.

– Обещаю, – сказал он. – Буду шутить про Wi-Fi. Это безопаснее.

Я улыбнулась. И впервые за долгое время почувствовала: я не одна. И, может быть, он – тоже.