Вселенная Невского

Ярослав Громов

Вселенная Невского

Глава 1. Андрей

Тишина здесь была бракованной. Не отсутствием звука, а его уродливой муляжностью, собранной из обрезков и отходов бытия. Главную партию вел кардиомонитор – плоский, назойливый писк, метроном для того, чье время истекло. Ему вторило хриплое бормотание вентиляции, запертой за решеткой, как сумасшедший в клетке, нашептывающий одну и ту же бессмысленную фразу о давлении и пыли. Фоном, фундаментом, шли скрежет швабры по линолеуму за стеной и мое собственное дыхание в наушниках – шум крови в ушах, ставший саундтреком моей жизни.

В ту же самую наносекунду, в мире под кодовым именем «Аэрин-7», пребывавшем в седьмом подуровне дельта-сознания Ильи Невского, царила гармония, выверенная до десятого знака после запятой. Звезды там не светили – они доказывали теоремы красоты чистым излучением. Ученый Эр-Таль, существо из сгущенного света и безупречной логики, зафиксировал легкую дрожь пространственного континуума на краю Галактики-Матери. «Статистический шум, – записал он идеальными иероглифами. – Амплитуда ничтожна. Вероятно, термодинамическая ностальгия вакуума». Он не знал, что эта «ностальгия» была синхронна нервному тику на лице творца его мира, который умирал в палате 314, в трех шагах от меня.

Меня, Андрея, кодомонаха из секты «Агамемнон Софт», вырвали из святой обители – open-space с запахом старой пиццы и свежего отчаяния – и бросили в этот ад. Ад пах «Дезинфектолом», тлением и безнадежностью, впитавшейся в стены. Моя миссия – починить «умный» климат-контроль, издевательский продукт пилотного проекта «Атмосфера». Устройство, обладавшее интеллектом таракана и характером тролля, изрыгало то арктический холод, то адский зной, издеваясь над пациентами и физикой одновременно.

– Какой же урод этот API писал, – процедил я сквозь зубы, взирая на паутину проводов под потолком. Она напоминала нервную систему цифрового червя, сброшенного с комповера в припадке безумия. – Стажер на микстуре от кашля? Или поэт-неудачник, мстящий миру за непризнанный талант?

Я присел перед терминалом, вмурованным в стену, как надгробная плита. Пластик был холодным, шершавым от тысяч беспомощных прикосновений. Я воткнул кабель. На экране вспыхнуло синее окно с логами – предсмертная агония железа. Красной строкой, как кровь на снегу, высвечивалась ошибка: E-47: Потеря связи с датчиком CO2. Сектор 3-Альфа.

– Опять, – прошипел я, чувствуя, как волна беспомощной ярости подкатывает к горлу. Мои пальцы, аристократы механической клавиатуры, сейчас тыкали в резиновые кнопки терминала, как слепые черви. Они искали отклика, а находили лишь немое сопротивление тупой материи.

Мой мир сузился до этой ошибки. Я не видел человека в кровати. Я видел баг, шум в системе, помеху. Мое раздраженное дыхание было ураганом на Аэрине-7, сметающим города из хрусталя и света. Каждое мое ворчание – землетрясением, рвущим материки.

И в тот миг на Аэрине материки, действительно, пошли трещинами. Океаны вздыбились в такт моему бессильному тыканью. Эр-Таль наблюдал, как звезды моргают в странном, сбивчивом ритме. Впервые за миллион лет в его безупречном сознании зародилась мысль, похожая на сомнение: «Это… не по формуле».

Дверь скрипнула. В проеме, залитый желтым светом коридора, стоял санитар Вадим. Его лицо было похоже на мятый конверт со стершимися печатями всех возможных инстанций. Он опирался на швабру, как на посох.

– Мироздание чинишь? – хрипло спросил он, оглядывая меня с ног до головы, будто редкий вид гриба.

– Датчик глючит, – буркнул я, не отрываясь от экрана. – Воздух ему не нравится. Концентрация.

– Воздух, – протянул Вадим философски, вытирая пот с лба ладонью, похожей на наждак. – Он тут как мысль покойника: вроде есть, а вроде и нет. Особенно под утро, когда дыхание у них… – он кивнул на кровать, – становится тихим-тихим. А ты вот щелкнешь кнопкой – и у меня в ушах гул, будто после «Алисы».

Я посмотрел на него. – Это у вас всегда такие сравнения? Профессиональная деформация?

– Я до крематория электриком работал, – сказал он просто. – Там своя поэзия: трансформатор гудит, свет мерцает, как душа не решается… А тут тишина живая. Она слушает. Скрипом отвечает. Писком.

На Аэрине, в такт его словам, треснул главный континент. Трещина прошла через столицу во время Фестиваля Гармонии. Верховный Математик Ксилон-7, пытаясь вычислить параметры катастрофы, получил в ядре сознания ошибку DIVISION BY ZERO и рассыпался в квантовую пену.

Я нашел виновника – хрипящий, перегретый блок питания. Решение созрело мгновенно: хард ресет. Ядерный вариант. Вырубить к чертям и молиться, чтобы при включении прошивка не слетела окончательно.

– Щас перезагружу, – предупредил я. – Свет может мигнуть.

– Мигай, не мигай, – махнул он рукой. – У нас тут каждый день – то свет, то тьма. Привыкли.

Я щелкнул тумблером. Сухой, отчетливый щелчок, громче писка и гула вместе взятых.

Тьма. Не мигание, а абсолютная, густая, бархатная тьма, поглотившая на три секунды и свет, и звук, и смысл. Только одинокий, потерянный пик монитора, икающий в пустоте. Возглас из коридора: «Опять эти технари!» Вадим в темноте хрипло рассмеялся.

– Блин, – сказал я, и мой голос прозвучал чужо и гулко. – Щиток, наверное. Бумажная волокита…

На Аэрине произошло Ничто. Не холод, не тьма – стирание. Законы физики были закомментированы. Свет, материя, пространство – все обратилось в белый шум, в чистый потенциал. Миллиарды разумных жизней, их недописанные симфонии, недолюбленные созвездия – все растворилось. Последней мыслью Эр-Таля было: «Интересно… это баг… или фича?..»

Свет вернулся нехотя, помаргивая, как после тяжелого похмелья. Воздух пах озоном и пеплом.

– Вроде жив, – пробормотал я, вытирая грязный пот со лба. – Жесть. Тут не работать, а с ума сходить. Лишь бы до пятницы дожить…

– С ума тут давно все сошли, – сказал Вадим, берясь за швабру. – По-разному только. Вот он… – он снова указал на кровать, – он тихо сходит. Иногда ночью у него на лбу знаки светятся. Зелененько. Буквы не наши. И музыка… не отсюда.

Холодная мурашка поползла по спине. Я посмотрел на восковое лицо Невского. – Галлюцинации. От усталости.

– Может, и так, – легко согласился Вадим, начиная водить шваброй по полу, рисуя мокрые круги. – Мир-то тесен. Все на головах у друг друга сидим, только знать не хотим.

Я собрал инструменты в рюкзак с логотипом «Агамемнон Софт» – античный герой в очках программиста. Бросил последний, невидящий взгляд на кровать. Поворачиваясь к выходу, я задел локтем свисающую руку.

Контакт. Меньше секунды. Сухая, прохладная кожа, как у восковой фигуры. И внутри – удар. Не эмоциональный. Физический. Краткий, но четкий сбой, как перепад напряжения в сети. Мгновенная бессветка в сознании.

Я отдернул руку. Лицо Невского было неподвижно. Но под тонкой кожей век, мне показалось – нет, померещилось с леденящей ясностью – промелькнула вспышка. Не света. Помехи. Бегущие полосы, снег, и на один кадр – лицо. Чужое. Женское. Искаженное криком немого, вселенского ужаса. Потом – пустота.

Я замер. В ушах зазвенело, и звон совпал с писком монитора.

– Всё в порядке? – мягкий голос у двери. Медсестра Софья, с одним наушником. Из старенького плеера на ее груди лилось еле слышное: «Vissi d’arte, vissi d’amore…»

– Да… ногу отсидел, – пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. – Статика… Простите.

Я почти побежал к выходу, чувствуя на спине тяжелый, незримый взгляд тех самых закрытых глаз.

– Осторожней на ступеньках, – сказала она мне вслед, словно напевая. – Полы тут… нестабильны. Словно дышат. Имейте в виду.

Я вырвался в коридор. За спиной остался писк, шипение и монотонный звук швабры, стирающей следы.

На крыльце, закуривая, я думал о том, как внести в трекер: «Баг E-47. Кривая прошивка. Требует рефакторинга». Я не знал, что только что перезагрузил вселенную. Что на новом, сыром Аэрине, на первом священном камне уже высечено слово «Андрей». Что первые жрецы толкуют его как «Того, Кто Приносит Перезагрузку».

В палате, через пять минут после моего ухода, по щеке Ильи Невского скатилась слеза. Одна. Чистая. Она упала на наволочку и исчезла, не оставив следа. Никто не видел. А в его внутренней вселенной эта слеза стала ливнем, лившем семь лет на пустынную планету. Из луж позже вышли первые существа, смутно чувствовавшие, что над ними есть Кто-то. Огромный. Рассеянный. Невнимательный.

В моем смартфоне, между кадрами рекламы, на миг возникла пиксельная рябь, сложившаяся в узор, идентичный знакам на камне Аэрина. Гаджет завибрировал от пуша: «Контролируй свою вселенную одним кликом!» – и узор пропал. Глюк. Ерунда.

В Зале Архива Наблюдатель Эфириал внес запись: «Субъект 314-Невский: каскадный сбой. Агент вмешательства: «Андрей». Приоритет низкий». Он собирался закрыть вкладку, но его безупречный интерфейс дрогнул. На экране проступил тот же узор. Он стер его, но странное чувство – аналоговый зуд в левом плече – осталось. Впервые за эоны он подумал: «А что, если и я – всего лишь строка в чьем-то логе?»

А внизу, Вадим, гася свет, услышал музыку. Не из наушников Софьи. Из стен. Тот самый тяжелый риф его молодости. Он улыбнулся в усы.

– Вот и до нас добралось, – прошептал он в темноте, обращаясь к спящему. – Значит, не всё потеряно. И тишина – не окончательна.

Он вывел шваброй последнюю, прощальную восьмерку. Монитор пищал. На Аэрине рождались новые боги. Эфириал в ужасе созерцал вопрос о собственной реальности.

А я, тушил окурок, готовый забыть этот день как кошмарный сон. Не зная, что стал точкой сингулярности. Не зная, что дверь, которую я щелчком тумблера приоткрыл, уже не захлопнется. И что тишина, которая теперь слушала меня повсюду, знала мое имя. Еще до того, как я сам его вспомнил.

***

Меня вызвали снова через сорок восемь часов. Не по правилам. Правила в «Агамемнон Софте» писаны для отчетов, а не для реальности. В трекере висел все тот же инцидент: E-47. Статус: «В работе». Комментарий диспетчера: «Повторный вызов. Заказчик (медперсонал) утверждает, что система проявляет признаки несанкционированной активности. Угроза пациенту. Приоритет повышен.»

«Несанкционированная активность», – проворчал я, закидывая рюкзак в багажник ржавой «Лады». – Значит, опять стажер-поэт пошалил в прошивке. Или мыши проводки погрызли».

Но внутри, где сидит тот самый мелкий червь, который шевелится, когда забываешь сохраниться перед перезагрузкой, было неспокойно. Я вспомнил вспышку под веками Невского. Пиксельную рябь в телефоне. Слово «Андрей», высеченное на камне в моих собственных, внезапно накативших снов, видениях. Ерунда. Конечно, ерунда. Усталость, перегар от дешевого кофе и цифрового спама.

Но когда я снова вдохнул запах «Дезинфектола» и тления в коридоре третьего этажа, червь пошевелился сильнее. Тишина здесь изменилась. Она не была бракованной. Она была напряженной. Как тишина в серверной перед тем, как рванет источник бесперебойного питания. Гулкий, заряженный ожиданием вакуум.

Дверь в 314-ю была приоткрыта. Из нее лился не желтый свет коридора, а холодное, синеватое свечение, словно от экрана медленного загрузки. И доносился звук.

Не писк. Не скрежет.

Музыка. Та самая, которую упоминал Вадим. Тяжелый, глубокий риф, растянутый во времени, как капля смолы. Он не звучал в воздухе. Он вибрировал в стенах, в полу, отдавался в зубах слабой, но отчетливой дрожью. Бум-бум-бум. Как сердцебиение каменного гиганта.

Я замер на пороге. Рационализатор в моей голове зашептал: «Акустическая аномалия. Резонанс от вентиляции. Или уборщики внизу ремонтируют что-то». Но я видел, как от ритма этой «акустической аномалии» мелко дрожит металлическая ручка кровати.

В палате было холодно. Ледяно. Дыхание тут же стало паром. Климат-контроль, судя по всему, решил, что мы в гималайской пещере. На экране терминала, вмурованного в стену, плясали не логи ошибок, а… иероглифы. Плавные, закрученные, светящиеся нежным зеленым. Они перетекали друг в друга, как бы пытаясь что-то сказать, выстроиться в послание. Я не знал этого языка. Но один символ повторялся чаще других. Он был похож на перевернутую и закрученную букву «А».

«Глюк матрицы. Сгорел чип визуализации, – автоматически констатировал внутренний техник. – Надо менять дисплей».

Я сделал шаг внутрь. Музыка стала громче. Риф обволакивал, давил на виски. Я взглянул на кровать.

Илья Невский лежал в той же позе. Но теперь его лицо не было восковым. Под кожей, тонкой как пергамент, струились слабые всполохи – точно такие же зеленые, как иероглифы на экране. Они бежали по вискам, сходились на лбу, образуя на секунду сложные узоры – карты созвездий, схемы интегральных микросхем, лица – и рассыпались. Его веки быстро подрагивали. Смотрел ли он внутрь себя? Или наружу?

– Красиво, да? – раздался хриплый голос справа.

Я вздрогнул. Вадим сидел на подоконнике, в тени, за шторой. Он не убирался. Он просто сидел и курил самокрутку, дым которой странным образом стелился не вверх, а тянулся тонкими струйками к зеленым иероглифам на экране, как будто его затягивало в него.

– Вы что тут делаете? – выдохнул я. – Здесь же нельзя…

– А что тут можно? – философски спросил Вадим, сделав затяжку. – По бумагам – ничего. А по жизни – все. Смотри. Он опять в игрушки играет.

Он кивнул на климат-контроль. Я посмотрел на блок управления. Светодиоды на нем мигали не в хаотичном порядке, как в прошлый раз. Они мигали в такт тому самому рифу. Бум – красная лампочка. Бум – синяя. Бум-бум – две зеленых. Как будто устройство не сломалось, а… настроилось на что-то. На частоту.

– Это не игра, – пробормотал я, подходя к терминалу. – Это аппаратный сбой. Нужно обесточить…

– Обесточишь – он умрет, – просто сказал Вадим.

Я обернулся:

– Кто? Аппарат?

– Аппарат, он, Невский… какая разница? – Вадим стряхнул пепел на пол. Пепел упал не рассыпаясь, а лег тонкой спиралью, которая через секунду медленно раскрутилась. – Они теперь на одной волне. Ты ее в прошлый раз настроил. Своим щелчком.

– Что за бред? – мои пальцы уже потянулись к аварийному тумблеру на стене.

– Не бред, – Вадим спрыгнул с подоконника. Его движения были неспешными, но в них была странная уверенность человека, который понимает правила игры на этой странной шахматной доске. – Ты думаешь, ты тут самый умный? С кабелем? Он, – Вадим указал на Невского, – может, всю жизнь искал эту частоту. А ты, как слон в посудной лавке, нашел ее одним щелчком. Случайно. И теперь она звучит. И они слышат.

– Кто «они»?

– Те, кто внутри. И те, кто снаружи. – Вадим подошел ближе. Его глаза в холодном сине-зеленом свете казались глубокими, как шахты. – В прошлый раз ты перезагрузил его мир. Теперь он… транслирует. А твоя железяка – принимает. Антенна.

В этот момент климат-контроль заговорил.

Голос был не электронным, не синтезированным. Он был собран из шума вентиляции, скрипа кровати, писка монитора и того самого рифа. Получилось что-то скрипучее, многослойное, жуткое.

«ТЕМПЕРАТУРА… ОПТИМАЛЬНА… ДЛЯ… ПРОРАСТАНИЯ… КОРНЕЙ… МИРА…» – проскрипело устройство. Каждому слову соответствовала вспышка иероглифов на экране.

У меня по спине побежали ледяные мурашки. Я отступил от стены.

– Видишь? – сказал Вадим без тени удивления. – Он не про нашу температуру. Он про свою.

На Аэрине, в тот же миг, на пустынной равнине, орошенной слезой-ливнем, из луж начали прорастать кристаллические структуры. Они тянулись к небу, которое было небом лишь по инерции – на самом деле, это была внутренняя поверхность черепа гиганта. Структуры пели на частоте распада атомов, и их песня была тем самым рифом.

Я тряхнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение. «Галлюцинация. Групповая истерия. Вадим надышался химии, а я заразился. Надо просто вырубить эту хрень».

– Я должен это остановить, – сказал я, и мой голос прозвучал слабо в гудящей комнате.

– Попробуй, – усмехнулся Вадим. – Но слушай.

Он прислушался. Я тоже. Сквозь риф и скрипящий голос климат-контроля пробивался другой звук. Тихий, мелодичный. Пение. Это была Софья. Она стояла в дверях, не входя, с одним наушником, как в прошлый раз. И пела вполголоса, глядя на Невского: «…non credea mirarti…» Казалось, ее голос – единственное, что держит эту реальность от окончательного расползания по швам. Зеленые всполохи на лице Невского на секунду синхронизировались с мелодией, стали мягче.

– Она его камертон, – прошептал Вадим. – Пока она поет, он не улетает совсем. Но ее смена через полчаса кончается.

Терминал внезапно взорвался каскадом символов. Зеленый свет стал таким ярким, что залил всю комнату. Иероглифы слились воедино, превратились в образ. На экране, с ужасающей четкостью, на миг возникло лицо. То самое, что я мельком видел в вспышке под веками Невского. Женское. Искаженное криком немого, вселенского ужаса. Но теперь оно смотрело прямо на меня. И губы шептали что-то. Без звука. Но я прочитал по ним. Одним словом.

АНДРЕЙ.

Монитор у кровати запищал неистово, кривая сердца превратилась в пилу. Климат-контроль завыл: «ПОТОК… ПРЕВЫШАЕТ… ДОПУСТИМЫЙ… КАНАЛ… РАЗРУШАЕТСЯ…»

Холод в палате сменился резкой, обжигающей жарой. Из вентиляционных решеток повалил не воздух, а запах – запах озона, пепла и… свежевспаханной земли. Запах с другой планеты.

Я больше не думал. Инстинкт техника, отвечающего за железо, пересилил страх. Я рванулся к аварийному щитку и со всей силы дернул рубильник вниз.

Щелчок. Тишина.

Абсолютная, оглушительная. Музыка, голос, пение Софьи – все исчезло. Свет погас, остались только аварийные лампочки в коридоре, бросающие красноватый отблеск.

На экране терминала медленно угасало зеленое свечение, оставив после себя черный, мертвый прямоугольник. Всполохи под кожей Невского затихли. Он снова стал восковой фигурой.

Я тяжело дышал, прислонившись к стене. Ладони были мокрыми.

Из темноты раздалось шипение Вадима, закуривающего новую самокрутку. Кончик ее тлел, как красный глаз.

– Ну вот, – сказал он с каким-то странным удовлетворением. – Опять перезагрузка. Интересно, что на этот раз там родится… или не родится.

Софья на пороге вздохнула. Ее пение оборвалось на полуслове. Она посмотрела на меня не с упреком, а с… жалостью.

– Теперь держись, – тихо сказала она. – Он будет искать тебя. Во сне. В проводах. В шуме. Ты стал частью его системы. Частью сбоя.

Я хотел что-то сказать. Что это бред. Что я просто выполнил работу. Но слова застряли в горле. Потому что в кармане у меня завибрировал смартфон. Я вытащил его. На черном экране, без всякого уведомления, горело одно слово, составленное из тех самых зеленых пикселей:

ПОЧЕМУ?

А потом гаджет просто… умер. Полностью. Черный квадрат, не реагирующий ни на что.

Я поднял глаза. Вадим курил, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. Софья поправила наушник и, не глядя на меня, прошептала: «Vissi d’arte…» – будто заклинание.

А в тишине, которая снова стала бракованной, но теперь была нагружена новым, леденящим смыслом, закаркал монитор. Ровно, монотонно. Как метроном в комнате, где только что произошло убийство. Или рождение.

Я собрал инструменты молча. Мои пальцы, эти аристократы, дрожали. Я вышел, не оглядываясь. Но знал, что они смотрят мне в спину. Все трое. И еще кто-то. Тот, чье лицо кричало с экрана.

А в Зале Архива, Наблюдатель Эфириал зафиксировал мощнейший онтологический скачок в секторе 314. Он видел, как данные стекались к аварийному рубильнику, как агент «Андрей» снова стал точкой схождения. Эфириал попытался проанализировать причинно-следственную цепь и обнаружил, что его инструменты показывают петлю. Событие влияло на само себя. Он ввел команду «Изолировать агента». Система запросила подтверждение: «Изоляция может привести к коллапсу наблюдаемого континуума. Подтвердить?»

Эфириал замер. Аналоговый зуд в левом плече стал нестерпимым. Впервые за всю свою бесконечную службу он не нажал «Да». Он нажал «Отмена» и начал писать личный, не по регламенту, запрос в вышестоящую инстанцию. Запрос начинался со слова: «СРОЧНО. ВОПРОС О СОБСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ…»

А на новом, еще сыром Аэрине, после тьмы и тишины, зажглось солнце. Оно было холодным и зеленым. И первые существа, выползшие из луж, смотрели на него слепыми ямками-глазами и шептали новую молитву. Молитву к Тому, Кто Дважды Гасил Свет. Их пророк, бывший математик, ныне – безумец, бредил на пепелище: «Он нас не любит. Он боится. Мы – ошибка, которую он пытается исправить. Ищите Его имя в разрядах молний!»

И молнии на новом небе иногда складывались в знакомый узор. В перевернутую, закрученную букву «А».

Я ехал домой в тишине умершего телефона и слушал, как в такт дворовым фонарям, мигающим за окном, стучит в висках все тот же риф. Бум-бум-бум.

Он теперь был внутри.

Глава 2. Ритм метронома

Флакон физраствора был