Сталь, поющая в небе чудес

Я почти не спал. Сидел у импровизированного костра из сушняка (разводить его научил один из леших, молча подошедший и бросивший в кучу сухих веток горсть блестящего мха – он горел ровно и почти без дыма), и думал. Мысли ходили по кругу: топливо, вода, еда, защита. Авиационный НЗ – галеты, шоколад, вода в бутылках – на пару дней. Потом начнётся голод. Магия магией, но бензопилу бы сейчас… или хоть калаш.

Утром мир предстал в новом свете. Без паники, при холодном свете двух лун, стало видно детали. Папоротники – не просто гигантские. Некоторые были покрыты липкой, сладкой росой, которую с осторожностью пробовали на язык. Учёный-физик, представившийся как Лев Аркадьевич, уже бегал с самодельным электроскопом и вёл записи в блокноте, бормоча что-то об «аномальной ионизации». Бабушка-пассажирка, тётя Глаша, организовала «кухню»: растопила снег с вершин далёких синих гор (его принесла в своём платке Ягишна на рассвете, потребовав за это «одну штучку, что тикает и светится» – будильник из салона), и варила какую-то кашу из найденных похожих на гречу зёрен. Пахло сносно.

Первым делом мы провели инвентаризацию. Итог был и обнадёживающим, и удручающим.

Полезное: Аптечка, инструменты (включая тот самый лом), пожарное оборудование, километры медной проводки и алюминиевых листов обшивки, которые можно снять с неповреждённых участков, батареи аварийных фонарей, пара раций с умирающим зарядом, огромный запас одеял и подушек, алкоголь из duty-free.

Бесполезное (пока): Электроника, деньги, кредитные карты, документы.

Ценное (для торговли): Всё блестящее, тикающее, с экранами. Зеркальца, зажигалки, фонарики, планшеты (которые стали просто красивыми пластиковыми плитками), пластиковая посуда.

Ягишна прилетела, как и обещала, на рассвете. Она привезла с собой не только свой скрипучий голос, но и двух помощников: ворона, который молча и умно наблюдал со ступы, и лешего по имени Коряга – низенького, коренастого, с лицом, напоминающим кору старого дуба.

– Ну что, коршун, готов платить? – начала она без предисловий, похаживая вокруг сложенной в кучу «диковинной» мелочи. – За охрану, за советы, за снежок…

– Готов, – ответил я. – Но платим по результату. Сначала – живая вода. Где её взять?

Ягишна захихикала.

– А, ловкий! Добыть её – задача. Ключ Святогора бьёт из-под Каменной Гряды, в двух ходулях отсюда. Но там сторож.

– Какой сторож?

– Водяной. Старый, вредный. Любит давать воду только за истории. Скучные истории не любит. А ещё… там русалки. Те скучных не любят тоже. Могут защекотать до синих жилок.

Экшен намечался нешуточный. Нужна была экспедиция. Я собрал совет: я, Игорь, Марина, Лев Аркадьевич (как наблюдатель) и тётя Глаша (как знаток «нечистых» мест – оказалось, она в деревне повитухой была и много чего слышала). Охранники Сергей и Антон вызвались идти для защиты.

– Нельзя всех бросать, – сказала Марина. – Я останусь. Здесь тоже нужно порядок держать. Возьмём рацию, если связь… вдруг сработает на малой дистанции в этом мире.

Снарядились на скорую руку. Из пожарных рукавов и палок соорудили нечто вроде носилок для будущей воды. Взяли фонари, ломы, верёвку из аварийных тросов. Ягишна дала каждому по пучку сухой полыни: «От русалок, под пояс. Нюхать будут – чихнут и отстанут». Коряга, наш проводник, лишь хрипло пробормотал: «За мной. Не отставать. Не глазей по сторонам зря – болотный глаз приманите».

Путь лежал через лес. И это был не прогулочный маршрут. Деревья здесь дышали. Буквально. Коряга временами останавливался, прикладывал ухо к стволу, что-то слушал и менял направление. Воздух становился гуще, влажнее. Под ногами хлюпало. Мы шли по краю трясины, где пузыри поднимались со дна, и в них иногда мелькали бледные, похожие на детские лица тени. Тётя Глаша шептала молитвы и крестилась, но шла бодро. Лев Аркадьевич пытался замерять всё, что мог, и чуть не провалился в трясину, увлечённый показаниями своего прибора. Его вытащили за шиворот.

Наконец, вышли к Каменной Гряде – гряде черных, отполированных водой валунов, из-под которых с грохотом вырывался поток кристально чистой, но странно тяжёлой на вид воды. Это был источник. Над ним висел туман, складывавшийся в кольца и спирали. А на самом большом камне, свернувшись калачиком и покуривая трубку из кувшинки, сидел Водяной.

Он был весь из тины, с длинными зелёными волосами, брюхом как пивной котёл и большими выпученными глазами, как у лягушки. Рядом в воде плескались русалки – не красавицы с хвостами, а больше похожие на голых, бледных, длинноволосых дев с слишком острыми зубами и пустыми глазницами. Они тихо смеялись, перешёптываясь.

– Коряга! – булькнул Водяной. – Опять эти… сухопутные? И без подарка?

– С подарком, дедушко, – сказал Коряга, выдвигая нас вперёд. – С историей. Да не простой. Из другого мира.

Водяной прищурился, пустив струйку дыма из трубки.

– Другой мир? Ну-ка, ну-ка… Рассказывай. Если скучно – в болото отправлю кормить кикимор.

И тут я совершил, возможно, первую в истории этого мира техническую презентацию. Я начал рассказывать. О самолётах. О том, как тяжелая железная птица, тяжелее воздуха, может летать. О двигателях, которые пьют жидкий огонь. О приборах, которые видят сквозь облака. О скорости, при которой можно за день облететь половину мира. Я говорил сухо, технически, как на лекции. И видел, как глаза Водяного становятся всё круглее. Русалки притихли, слушая. Даже Коряга кряхтел с интересом.

– …и вот, мы летели на высоте десять километров, где воздух тоньше самого лёгкого духа, а за бортом минус шестьдесят градусов, – закончил я, – а в салоне люди пили кофе и смотрели кино.

– Кино? – переспросила одна русалка, вынырнув ближе.

– Движущиеся картинки со звуком. Как театр в коробочке.

Водяной долго молчал, пуская пузыри.

– Захватывающе, – булькнул он наконец. – Нескучно. Жидкий огонь… хм. Ладно. Бери воду. Но! – он поднял покрытый перепонками палец. – Только одну меру. И знай: вода живая не для железа. Она для души, для семени, для роста. Влить её в мёртвое железо… это против порядка. Может случиться обратное. Оживит – хорошо. А может и сломать всё вдребезги, ибо железо души не имеет и расти не умеет. Риск на твоей голове, летун.

Я кивнул. Риск был всем, что у нас было. Мы зачерпнули воду в канистры из-под аварийного запаса. Она была холодной, и от неё шёл слабый золотистый отсвет. Пока мы возились, русалки подплыли к Игорю и Льву Аркадьевичу.

– А у тебя что за штучка? – спросила одна, указывая на рацию у Игоря на поясе.

– Это… для разговоров на расстоянии.

– Покажи!

Игорь, не думая, нажал кнопку. Рация захрипела белым шумом. Русалки взвизгнули от восторга и попытались схватить её. Началась потасовка. Сергей и Антон оттаскивали цепких дев, которые смеялись и тянулись к блестящей игрушке. Тётя Глаша замахнулась на них своим пучком полыни – те чихнули, скорчили гримасы и отплыли, обиженно бормоча.

Мы отступили от источника с драгоценной водой и сломанной, но целой рацией. Обратный путь казался короче. Теперь у нас было топливо для безумного эксперимента.

Вечером, у самолёта, собрался весь «совет» и Ягишна. Канистры стояли на почётном месте.

– Теперь, – сказала Ягишна, – самое тонкое. Надо вдохнуть душу. И направить её рост. Рост в небо. Для этого нужны руны. Не мои, бабкины, – она презрительно махнула рукой, – а лётные. Надо взять слово «Полёт», «Небо», «Ветер» и вписать их в тело птицы так, чтобы они стали её костями.

Лев Аркадьевич возмутился: «Это антинаучно! Нужно рассчитать плотность энергии, возможные побочные эффекты…»

– Рассчитывай, умник, – огрызнулась Ягишна. – А я буду делать. Игорь, ты, говоришь, чертежи читаешь? Будешь мне показывать, где у птицы сердце, где жилы, где кости.

Игорь, к моему удивлению, кивнул. Магия стала для него новой инженерией.

Работа закипела при свете фонарей и костров. Ягишна, с помощью тёти Глаши (та знала старинные славянские символы), смешивала краски из растёртых камней, ягод и… капли крови от каждого члена экипажа. «Кровная связь, – пояснила она. – Чтобы слушалась своих».

Я, как командир, должен был нанести первые знаки.

– Куда? – спросил я, кисточка в руке дрожала.

– На лоб. Туда, где у птицы мозг. Пиши: «Вижу».

Я подошёл к носовому обтекателю, к тёмному стеклу локатора. И вывел старый, простой символ – глаз в треугольнике. Краска легла и будто впиталась в металл, оставив тусклое свечение.

– Теперь ты, механик, – кивнула Ягишна Игорю. – На крылья. Слово «Держу».

Игорь, с сосредоточенным лицом инженера, наносил сложные переплетения линий на корневые нервюры крыльев, там, где нагрузка максимальна.

– А я, – сказала Марина, – на двери. Чтобы все, кто входит и выходят, были в безопасности. Какое слово?

– «Очаг», – не задумываясь, ответила тётя Глаша.

Работа шла часами. Каждый пассажир, кто хотел, подходил и вносил свой маленький символ – пожелание дома, удачи, надежды. Самолёт покрывался причудливой, светящейся в темноте татуировкой. Это было странно, красиво и жутко.

Наконец, настал момент истины. Ягишна велела вскрыть панель доступа к топливным магистралям.

– Теперь живая вода. Не в бак! – остановила она Игоря, который уже приготовил канистру. – В самое сердце. В ту штуку, что сосёт воздух и плюется огнём.

Она ткнула клюкой в воздухозаборник двигателя ПС-90А. Мы с Игорем переглянулись. Это было чистое безумие. Лить воду в турбину… но мы уже перешли Рубикон.

Аккуратно, через воронку, мы влили одну канистру в каждый двигатель. Вода не полилась, а стекала по стенкам, словно ртуть, и исчезла в темноте воздуховода. Ничего не произошло.

– Вторую часть – на кожу, – скомандовала Ягишна.

Мы облили нос, крылья и хвост оставшейся водой. Она не стекала, а оставалась на поверхности, как роса на паутине, и медленно впитывалась, оставляя после себя лёгкий золотистый отлив на краске и металле.