Подземелья и чувства

Диана Версон

Подземелья и чувства

Глава 1

«Здравствуй, странник! Если ты решился узнать мою историю, то будь готов погрузиться в мир магии и сражений, прочитать о жизни, наполненной переломными моментами, внутренними конфликтами и множеством удивительных событий, а также пережить весь спектр эмоций вместе со мной и моими спутниками – такими разными, но, несомненно, повлиявшими на то, кем я являюсь. И сейчас, когда я нашла пристанище в таверне небольшой деревушки, куда я попала по особому делу, у меня появилось время поведать тебе о самых истоках моего становления.

Моя история берет начало в те времена, когда я была совсем юной и уязвимой. Моя мать выбрала для меня имя, которое лишь частично было похоже на то, как называли детей моего народа – Элиша. Обычно новорожденных называют более классическими именами с обилием шипящих звуков, например, Талаш, Отлех или Несатлиш. Моему народу присуще шипение не только в звучании имен.

Наскаари – это люди-змеи, или просто змеиный народ. Выглядят они по большему счету как люди, но со змеиными признаками – чешуей, раздвоенным языком, змеиными глазами, у некоторых есть змеиный хвост. Кто-то приобретает такие внешние особенности с рождения, а кто-то становится похож на сородичей в детстве и подростковом возрасте. Самое интересное, что нет какого-либо однозначного фактора, который влияет на перерождение – считается, что тело само решает, когда ему переродиться, без какого-либо влияния, хотя Наскаари все еще пытаются определить, что именно является переломным моментом для становления. Обычно перерождение происходит естественно – например, за несколько дней тело покрывается коркой, а когда она спадает – сформировавшийся член общества уже с чешуей.

Если перерождение произошло в период с пятнадцати до восемнадцати лет, то такого члена общества называют поздним перерожденным, и этот представитель Наскаари ценится гораздо меньше, нежели тот, кто является перерожденным с момента появления на свет.

На момент начала этой истории я еще не прошла через перерождение – да, у меня не было хвоста, не было чешуи, да и глаза не стали змеиными. Я все еще чувствовала, у меня все еще были эмоции. В общем, все как у обычного, не настоящего Наскаари. Я абсолютно точно не оправдывала ожидания моего народа. Настоящие наскаарийцы, те, чье перерождение полностью завершено, – существа холодные во всех смыслах, лишенные эмоций и чувств, они хитры и расчетливы. Уже тогда меня воспринимали не более, чем отпрыска одной из общины, а будущее мое было туманно, но наверняка для меня была уготована самая низкая должность в общине.

Мой народ обосновался в эльфийском городе Стойнфолл, который они отвоевали у речных эльфов пару столетий назад. С тех пор эльфы пытались забрать свои права на владения, но безуспешно – потому им приходилось соседствовать со змеиным народом, иногда предпринимая попытки отвоевать территорию, но мои сородичи отлично давали им отпор. История вражды между Наскаари и эльфами тянется испокон веков с переменным успехом, и на тот момент разногласия между двумя народами уже почти доходили до предела, и мы все знали, что нашей армии рано или поздно придется хвататься за оружие.

Стойнфолл – довольно большой город, разделенный на 8 секториев, и мы жили в самом центре нашей общины. На каждой главной площади и перекрестке во всех секториях стояли массивные тотемы змей, вырезанные из темного камня, их глаза светились тусклым зеленым светом, а тела изгибались в витках, словно защищая город от невиданных опасностей. Помню, что во всем Стойнфолле осталось много всего со времен речных эльфов. Поля волшебных цветов и трав, которые активно использовались в алхимии, тянулись до самого горизонта, их лепестки переливались всеми оттенками голубого, пурпурного и серебристого. Могучий зеленый лес, что раскинулся вдоль широкой реки, казался живым и древним. Его ветви, как крепкие, ласковые руки, тянулись к реке, словно нежно поддерживая ее, обвивая ее берега, как в объятии. Дорожки, выложенные голубыми кристаллами, тянулись вдоль этих лесов и рек, отражая свет даже в ночной тени. Они переливались, словно звезды, спускающиеся на землю, создавая магический светящийся след, который мерцал под ногами и вел прямо к Святилищу. Казалось, что в этом городе каждый камень, каждый цветок и каждое дерево хранили память о том, что здесь когда-то жили существа, способные видеть и ощущать мир на другом, почти мистическом уровне. Для Наскаари же эти чудеса стали частью фона, частью их мира, к которому они привыкли. Все эти красоты оставались в их жизни как нечто будничное, не особо замечаемое, а в сердцах народа они не вызывали восхищения – лишь покорность и равнодушие. Я не могла понять, как такие черствые существа, как Наскаари, могут жить в этом волшебном мире, окруженном магией и чудом, и не иметь возможности восхищаться и замечать всю его красоту, как камни на дне реки, которые не способны ощутить свежесть воды и тепло солнечного света.

Как я уже указала выше, в мои шестнадцать лет я так и не обрела ни одного из признаков своего народа, потому моя жизнь была совсем не сладка.

Сколько себя помню, я всегда была изгоем, и ко мне относились соответственно. Пока мои сверстники покрывались чешуей, а их язык становился раздвоенным, я оставалась дома, уединяясь с книгами и свитками целителей. Моя мать, занимавшая должность главного целителя в Совете общины, часто приносила новые манускрипты из Святилища. Мне было так любопытно прикоснуться к тем знаниям, которыми она обладала, и я тайком ночами пробиралась в гостиную, чтобы изучать свитки, оставленные матерью на столе. Особенно мне нравились те, что были написаны недавно. У таких свитков был особенный запах, едва уловимый, но манящий, а их аура казалась наполненной какой-то волшебной, едва осязаемой силой.

Мое окружение было ко мне настроено враждебно. Дети Наскаари были красноречивы в оскорблениях и жестоки в действиях. Троица одаренных в особенности гнобила меня, иногда причиняя увечья – бывало, что меня скидывали в гнилую яму или пытались задавить хвостом. После нескольких таких происшествий Верховная общины запретила им все виды физической расправы, но оскорбления их становились все более гнусными и разнообразными. Пока Троица активно указывала мне мое место и гнобила за происхождение, остальные попросту оставались в стороне. Стало считаться, будто они закаляют меня, тем самым помогая стать "нормальной". Для Троицы было привычным делом приближаться ко мне, сидящей в одиночестве у реки, погруженной в свои мысли, и начинать рассуждать о моей никчемности с такой громкостью, чтобы привлечь внимание как можно большего количества мимо проходящих членов общины.

– Только посмотрите на нее, какая же она убогая! Почему ее до сих пор не изгнали? – это были слова одной из Троицы, Хезары.

Эта девушка была тем самым типом перерожденных, которые с самого рождения показывали всей своей натурой, что они выше и важнее остальных, что они уже родились как настоящие Наскаари. У Хезары была изумрудного цвета кожа, густые темно-зеленые волосы, которые всегда были собраны в высокий хвост, обрамленный золотым обручем, и две пряди около лица. Взгляд ее глаз, с вертикальными зрачками, которые были словно два черных рубина, всегда был таким, будто прямо в тот самый момент она мысленно мешала меня с грязью. Хезара была стройной и гибкой, с изящной, но в то же время сильной фигурой, как у настоящей воительницы. Ее внешность считалась эталонной среди сверстников, да и саму Хезару практически боготворили, больше всего – двое приспешников из Троицы.

– Если бы я был таким, как она, я бы сам ушел из общины, только бы не вызывать отвращение у Наскаари своим видом! – это едкое умозаключение сделал второй из Троицы, парень по имени Соакош.

Приспешник Хезары редко начинал первым подначивать остальных к унижению меня. Он скорее выступал в роли поддержки авторитета Хезары и тем, кто нес истину от своей подруги в массы. Я знала, что совсем недавно он был таким же, как и я – его перерождение сильно затянулось, и община негодовала по этому поводу. Его не единожды вызывали в Святилище для беседы, но я не знала, о чем с ним разговаривали. Однако вскоре, в пятнадцать с половиной лет, за одну ночь он переродился, а утром на учебу он уже не пришел, а приполз – у него вырос длиннющий коричнево-зеленый хвост. Громоздкий и неуклюжий, хвост был пока что тяжелым бременем, не поддающимся полному контролю, и его движения были явным образом нелепыми, но никто и слова не сказал на этот счет.

Сам Соакош был довольно приятной наружности: его кучерявые черные волосы небрежно были раскиданы по голове и мелкими прядками свисали у лица, аквамаринового цвета кожа будто все время была намазана маслом, потому что постоянно сияла и переливалась, подтянутое тело было практически неприкрыто – на торс было накинуто что-то наподобие сетки в мелкий квадрат, из-за чего при определенном свете можно было заметить очертания пресса. Не то чтобы я целенаправленно смотрела туда, но… невозможно было не заметить.

Я не могла понять, почему он и остальные вели себя так, будто сам Соакош не был поздним перерожденным и что с ним не было ранее таких же проблем, как со мной на тот момент. Но похоже, что после перерождения все недостатки новоиспеченного полноценного Наскаари, которые были до изменений, забываются и прощаются.

Нашлось что еще сказать на мой счет и у следующей и последней из Троицы, Шенды.

– Она до сих пор тут благодаря положению ее матери в Совете и снисходительности Верховной. Иначе давно гнила бы на Болотах!

Как и Соакош, Шенда чаще поддерживала слова Хезары, а не была инициатором унижений. Однако она была самой жестокой в проявлении физической агрессии из Троицы. "Случайный" толчок или "случайно" кинутый в меня камень – ее рук дело, я уверена, но делала она все это настолько незаметно, что, не зная Шенду слишком хорошо и оценивая ее только по внешности, невозможно было подумать, что она на такое способна.

Шенда была худой и очень светлокожей девушкой, ее тело и лицо покрывала чешуя светло-розового цвета. Это выглядело так, будто у нее полупрозрачная кожа, отчего ее худоба еще сильнее бросалась в глаза. В ее образе не было ни лишнего веса, ни мягкости – все было острое и четкое, как геометрия стальных линий. Язык же у нее был раздвоенный, как у змеи, и едва ли кто-то мог бы не заметить его, когда она говорила. Его кончики блестели, как тонкие, острые когти, ловко разделяющиеся, когда она выговаривала слова. У Шенды были длинные светлые волосы с коричневыми прядями, которые достигали почти середины бедер. Когда она заплетала их в сложную косу, казалось, что ее волосы превращались в канат, твердый и крепкий, готовый затянуться вокруг чего угодно, если она захочет. Я всегда представляла, как с этим "канатом" она может легко справиться со своими врагами – в том числе и со мной, если на то будет ее воля. К слову, Шенда переродилась еще в далеком детстве, поэтому ей точно было неведомо, что я испытывала в те года.

Что же до Болот, а именно Темных Болот, которые она упомянула, – это забытая земля, где некогда процветали поселения Наскаари, пока климат и неплодородная почва не заставили их покинуть это место. Теперь Болота напоминали странный, безжизненный уголок, где когда-то кипела жизнь, а сейчас там лишь застывшая пустота. Холод, сырость и болотистая земля поглощали любую надежду на развитие. Однако для изгнанных или тех, кто не смог переродиться, эта пустошь становилась единственным укрытием. Я слышала, что в самых глубоких уголках Темных Болот еще можно было найти обломки старых храмов и разрушенных поселений, поросшие мхом и лишайниками, – свидетельства того, что когда-то здесь жили не только отшельники, но и высокородные Наскаари. Но теперь все, что осталось, – это безжизненные руины и скрытые в тумане следы прошлого.

В детстве я слышала страшилку о тех, кто попадал на Темные Болота: «Где-то в глубинах Темных Болот, под мхом и туманом, обитает Змеиный Страж. Он был изгнан из общества Наскаари за свои грехи, и теперь его душа вечна, как болотная тьма. Говорят, что, если ты заблудишься среди трясины и заденешь старое дерево, оно прошепчет тебе на ухо имя того, кто не вернулся. Но прежде, чем ты сможешь уйти, Страж найдет тебя и заберет твою душу в глубину, где никто не услышит крика. Никогда не сходи с пути, иначе твое имя станет частью его коллекции…».

Ни тогда, ни сейчас у меня нет полной уверенности в достоверности хоть какой-то информации о Темных Болотах. Для меня это так и остается местом, куда отправляют тех, кто не достоин чести быть одним из Наскаари.

– Да она же бастард! – все не унималась Хезара. – Просто смешно… У меня даже живот разболелся, так я насмеялась над ней.

– Что я сделала вам? Почему вы меня так ненавидите? – зачем-то спрашивала я, в глубине души зная, что им просто нравился сам процесс издевательства надо мной, а причины были не особо важны, если на мне уже было клеймо "не такая, как все".

– А это не очевидно, уродка? Посмотри на нас всех. Мы – истинные Наскаари, а ты… – Хезара высокомерным взглядом пробежалась от моей макушки до самых стоп и обратно, – ничтожество.

Я не отличалась стойкостью против оскорблений, да и холодности у меня не прибавилось, как рассчитывали члены общества. Хоть я и старалась делать вид, будто я становилась равнодушной к оскорблениям, снова и снова нелестные слова в мой адрес добирались до самых закоулков моей души, и слезы отчаяния вновь подступали к глазам.

– Ты расстроена? – как бы сочувствующе вопрошала Хезара. – Ну же, Элиша, мы просто напомнили тебе, кто ты. И кстати, Наскаари не испытывают эмоций. Если бы ты была одной из нас, ты бы не рыдала сейчас у всех на глазах. Смирись со своим уродством.

Закаливание унижениями совершенно не приносило плодов, отчего народ стал относиться ко мне более ожесточенно. Временами ходили слухи, что на самом деле я совсем не Наскаари, а человек-эльф, которого подкинули ненавистные эльфы с соседних территорий во имя своих грязных делишек.

На самом деле, несмотря на безрассудность теории моего происхождения, отчасти эти слухи имели место быть, но я расскажу обо всем по порядку».

Глава 2

«Итак, на протяжении всей истории змеиный народ признавал только браки внутри общины. Брак заключался по договоренности из общей выгоды, ведь о любви не могло быть и речи – змеиный народ не испытывал никаких чувств. До совершеннолетия дети змей, как и младшие представители большинства других народов, могли испытывать эмоции и выражать их, но в процессе перерождения молодые Наскаари уничтожали чувства и концентрировались на разуме. Одни говорят, что мы перерождаемся, потому что перестаем чувствовать, а другие, что мы теряем чувства, потому что происходит перерождение. Все совсем не однозначно.

Моя мать не теряла надежды, что и со мной это вскоре произойдет. Наша семья и так была на виду у всей общины по ряду причин, потому было бы невообразимо, если бы в конечном итоге я так и не прошла через перерождение, ведь это новый повод относиться к нам по-особенному.

Акешинь всегда была образцовой матерью народа Наскаари – отстраненной и холодной, однако она по-матерински заботилась обо мне и старалась научить всему, что знала сама. Я никогда не ждала от нее слов поддержки, хотя порывы души иногда могли сподвигнуть меня поделиться с ней своими переживаниями. Мать выслушивала меня с равнодушным взглядом, а в ответ лишь вторила, что мне нужно прикладывать больше усилий, больше стараться, больше тренироваться. Акешинь говорила, что я должна быть холодной, но иногда я чувствовала ее взгляд на мне… такой, будто она сама не совсем верила в свои слова.

Лишь сейчас, после всего, что произошло, я отчасти понимаю (или мне кажется, что понимаю) ее переживания и то, о чем она думала на самом деле, но тогда такая ее реакция лишь раздражала меня. Я чувствовала себя неуслышанной, одинокой, отвергнутой.

Помню, я не хотела быть похожей на нее. Однако внешне мы были практически зеркальными отражениями – у меня те же огненно-рыжие волосы, но светлее, те же зеленые глаза, а еще в шестнадцать я уже была одного роста с матерью. Но и отличия тоже были. Например…

Мама всегда предпочитала собирать волосы в строгий, аккуратный пучок, который подчеркивал ее статность и сдержанность. Все было у нее на месте – каждую прядь она укладывала с изысканной точностью, создавая образ, в котором не было ни малейшей помарки. А я, наоборот, позволяла своим волосам свободно спадать по плечам, или заплетала их в легкие косы, которые мягко обвивали шею и спину. В моих распущенных прядях, как мне казалось, скрывался весь мой внутренний мир – чуть больше хаоса, но и больше свободы…

А еще она любила носить длинные платья из легкой ткани, украшенные изысканными узорами, характерными для народа Наскаари. Тонкие переплетения ткани изображали змеиные узоры, словно струящиеся чешуйки, и отражали ее принадлежность к общине. Я же, в свою очередь, предпочитала одежду более скромного вида, с минимумом украшений, что-то неброское.

Ну и самое главное отличие, но самое очевидное: у матери была чешуя, а у меня – нет. Тут можно только развести руками и заметить очевидные расхождения.

Я никогда не хотела стать такой, как она, а значит, я не хотела стать такой же, как и весь остальной народ Наскаари. Я не хотела терять свои чувства и ощущения, я не могла представить свою жизнь в постоянной отстраненности, холодности, безразличии. Кто бы знал об этом тогда, наверняка предположил бы, что именно из-за этого я не перерождалась. И тогда меня бы еще сильнее возненавидели.

Что же до отца… его не было. Эта тема была табуирована как в нашем доме, так и во всей общине, эта история оставалась безмолвной, как заклинание, которое никто не осмеливался нарушить. Звучит так, будто он был отпетым разбойником или предателем своего народа. Моя фантазия рисовала самые невероятные картины, но я так и не могла убедиться в том, что хотя бы одна из них была правдивой. Я пыталась несколько раз поднять этот вопрос в разговоре с мамой, но каждый раз разговор обрывался с таким же внезапным и глухим эхом, как если бы я коснулась запретной двери. Мое детство было как лабиринт, в котором тени и догадки заменяли реальность, а тайна об отце висела над нами, как тяжелое, немое облако.

После одного из последних происшествий, в которое я была втянута по воле Троицы, в расстроенном состоянии я отправилась в Святилище, чтобы поговорить с матерью. Я много размышляла о своем незавидном положении и мне захотелось узнать ее мнение о том, что мне делать дальше.

Святилище представляло собой здание с крышей в форме купола, подъем к которому состоял из двух закругленных лестниц белоснежного цвета, обвитых лозой. Они располагались с разных сторон и плавно перетекали в неширокую террасу. С самой террасы открывался чудесный вид на владения общины: были видны темно-коричневые крыши домов, могучие деревья, которые прятали за собой реку, где-то вдали мерцали кристаллы, играючи отражая солнечный свет в глаза смотрящему. Высокие двери и окна с тонкими переплетами, напоминающими эльфийские символы, украшали фасад. Место для Святилища было подобрано под стать положению, которое занимал Совет в нашей общине. Здание выглядело так, будто оно было частью самой природы – впитавшее в себя магию и историю, оставшуюся от ушедших эльфов. Мрачные Наскаари, стоя у подножия Святилища, казались неуместными, словно не обладали величием, которое исходило от этого места. Их присутствие было чуждым и не гармонировало с атмосферой, царившей вокруг.

При входе в помещение, с самого порога взгляду в миг открывалось невиданное количество книг, которые заполоняли полки высоких шкафов. Подле них для удобства любого желающего располагались столы со стульями, которые были украшены тонкой резьбой, напоминающей изгибы змеиных тел – спирали, плавные линии и символы, которые будто оживали и плавно двигались на деревянных поверхностях. Каждый элемент, будь то ножка стула или кромка стола, был покрыт узорами, как если бы сама древесина отражала природу Наскаари, обвивая пространство вокруг змееподобной силой и мощью. В главной комнате всегда царил мягкий свет, исходящий от кристаллов, которые были повсюду – на полу, стенах, потолке. Даже когда солнце скрывалось за горизонтом, его последние лучи находили хотя бы один кристалл и начинали танцевать по его граням, создавая мерцающие узоры в полумраке.

Пройдя дальше стеллажей, можно было заметить статуи, которые являлись наследием Наскаари. Все они, точно живые, стояли в круг и будто тоже являлись невольными свидетелями того, как в Святилище вершилось правосудие. В самом конце комнаты, по центру, располагался подиум, где обычно стояли представители Совета во время той или иной процессии. Всем остальным подъем на подиум был запрещен, если такая возможность не была предоставлена Советом.

В здании было еще несколько комнат, однако туда было не дозволено входить обычным жителям общины, но я точно знала, что массивные двери этих комнат скрывали за собой множество секретов.

В тот момент, когда я вошла в здание, мама была одной из немногих, кто находился в помещении. Еще несколько персон сидели на противоположной стороне библиотеки и что-то усердно изучали в книгах. Акешинь перебирала свитки, которые были освещены светом близ стоящих свечей, и было понятно, что она готовилась к очередному собранию Совета. Мать медленно подняла голову, когда я подошла, и не поменяла выражение лица, лишь вопросительно вздернула брови.

– Я хочу поговорить, – тихо произнесла я, чтобы не тревожить сосредоточенных чтецов позади.

– Не здесь, – ответила мама и жестом показала на дверь. Она отложила свитки, плавно поднялась со стула и, поправив платье, направилась к выходу, а я следом за ней.

Мы расположились на террасе прямо напротив входа. Солнце уже зашло за горизонт, оставив на небесном полотне багровый след, и община медленно погружалась во тьму. В окнах уже мерцали слабые огоньки, свет от которых отражался на влажных от вечерней росы камнях, придавая всему этому виду особую интимность. Погруженная в полумрак, улица казалась почти безжизненной, лишь несколько фигур спешили в сторону своих домов, их силуэты сливались с тенями, а их шаги отголосками отдавались в тишине. Только слабые мерцания свечей, что горели за окнами, напоминали о жизни, скрытой за стенами этих домов.

Городской стражник размеренным шагом поднялся на террасу, его тяжелая броня звякала с каждым движением. Он коротко оглядел улицу, прислушиваясь к тишине, и ненадолго остановил взгляд на наших силуэтах, прежде чем потянуться к древнему факелу, висевшему на стене, и зажечь его. Пламя едва задергалось, но мы с мамой уже смогли четко видеть очертания лиц друг друга. После того как свет разлился вокруг, стражник чуть наклонился, проверяя, не затухает ли огонь, и, удостоверившись в этом, тихо ступил обратно в темноту ночи.

– Я не понимаю, что мне делать! – сразу начала я, едва стражник исчез из зоны видимости. – Я не знаю, кто я, мама…

Акешинь резко схватила меня за плечи, чтобы угомонить мою активную жестикуляцию. Она все так же безэмоционально, немного исподлобья, смотрела на меня.

– Элиша, – медленно и размеренно начала она, – тебе уже шестнадцать. Пора учиться уничтожать эмоции. В тебе течет змеиная кровь, ты должна забыть о своей эмоциональной стороне и начать соответствовать народу Наскаари.

– Но… мама, как ты можешь быть столь жестокой? – я вырвалась из ее хватки и отступила назад. – Как же уничтожить эмоции, если они переполняют меня?

– Ты не какая-то особенная, дочь моя, все проходят через это, – мне показалось, что в глазах Акешинь промелькнуло сочувствие или даже печаль, но, зная свой народ слишком хорошо, я тут же поняла, что этот проблеск – то, что я искала хоть в чьи-то глазах, и в своей фантазии я сама наделила свою мать способностью хоть к толике сопереживания. – У тебя нет выбора, Элиша. До совершеннолетия ты должна переродиться и стать сильной. В ином случае Верховная будет недовольна… и на этот раз она не будет благосклонна.

Я отвела взгляд в сторону, в самую глубину могучего леса. Мне так хотелось исчезнуть, раствориться в этом лесном безмолвии, скинуть с себя тяжкое бремя, которое носила, как цепь, – бремя, что называлось «перерождением». Это было бы облегчением, хотя бы на мгновение, освободиться от вечного ожидания, от этой невыносимой тяжести.

– И что же мне делать? Как мне переродиться? – спросила я с отчаяньем в тихом голосе, не отводя взгляда от темноты.

– У каждого это происходит по-своему. Постоянно тренируйся и забудь об эмоциях. – Мать приблизилась и, повернув мое лицо к себе, пристально посмотрела в глаза. Ее голос стал приглушенным. – Ты обязана, Элиша. Не только ради себя, но и ради нас.

Воцарилась тяжелая тишина. Все те же слова из раза в раз и никакой конкретики. Мать отступила, соблюдая ту необходимую дистанцию, которую наши обычаи считали допустимой. Я растерянно стояла, не зная, что сказать, и просто хлопала глазами, будто слова застряли где-то внутри, не находя выхода. Акешинь тихо выдохнула, словно скидывая с плеч невидимый груз, и, расправив плечи, медленно развернулась и удалилась прочь. Она вернулась в Святилище, оставив меня стоять на террасе, во все том же молчании.