Пламя свободы

Елизавета Муратова

Пламя свободы

Глава 1

«Мы окружены вечностью, но нам доступна лишь узкая полоска света, которую мы называем миром. И мы принимаем эту полоску за целое, забывая про окружающую нас тьму.»

Карлос Кастанеда «Учение дона Хуана»

Прежде чем вы погрузитесь в историю, позвольте задать один вопрос. Может ли самый ужасный монстр измениться и стать добрым благодаря кому-то?

Лондон встречал её дождём. Не тем свежим, весенним ливнем, что обещает очищение, а мелкой, назойливой изморосью, проникающей под воротник. Сентябрьский вечер наступал рано, и фонари на Гросевнскую сквер уже зажглись, отражаясь в лужах, как расплывчатые жёлтые глаза.

Изабелла Вейн стояла перед отелем «Чёрная Лилия», и её охватывало чувство, будто она смотрит не на здание, а на живое существо. Оно не просто выделялось среди изящных георгианских фасадов – оно их поглощало. Стены из тёмного, почти фиолетового камня вбирали в себя скудный свет, не отражая его, а словно питаясь им. Высокие, узкие окна, похожие на бойницы, скрывались за тяжёлыми резными ставнями. Острые шпили башенок вонзались в низкое небо, и ей почему-то пришло на ум, что они похожи на колья, вбитые в брюхо тучи. Само здание казалось одновременно величественным и неправильным – архитектурный сбой, пробел в реальности, куда провалились тени викторианской эпохи и так и не смогли выбраться.

Она сжала ручку своего чемодана. Небольшая сумка – всё, что она взяла с собой на этот странный, вымученный месяц. В кармане пальто жгла дыру сложенный листок – то самое письмо, найденное в старом сейфе дедушки через неделю после похорон. Его почерк, обычно твёрдый и уверенный, здесь был неровным, торопливым, как будто писалось оно в темноте, дрожащей рукой.

«Изабелла. Если читаешь это, значит, я не смог тебе всё рассказать. Или побоялся. Но ты должна знать. Авиакатастрофа… это был не несчастный случай. Твоих родителей убил монстр, которого я же создал. В Лондоне есть отель под названием «Чёрная Лилия». Это больше, чем отель. Там живёт графиня. Она убила твоих родителей. Она отомстила мне за одно дело. Не знаю, простишь ли ты меня. Но я осознаю свою вину. Но она единственная кто сможет рассказать тебе правду, какой бы она не была. Будь осторожна, милая. Стены там слышат. Тени помнят. А у тишины… зубы. Прости меня…»

Правда. Это слово горело в её груди, смешиваясь с холодом и страхом. За ним стояли разбитое сердце и годы вопросов, на которые никто не давал ответов. Адвокат дедушки лишь качал головой. Даля Алекс отмахивался, говоря, что нужно «двигаться дальше». Но как можно двигаться дальше, не зная, от чего ты бежишь?

Изабелла вдохнула влажный, пахнущий мокрым асфальтом и далёким дымом воздух и толкнула массивную дубовую дверь. Она ожидала сопротивления, скрипа, но дверь отворилась бесшумно, приятно легко, словно её ждали.

Внутри её обволокла тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, осязаемая субстанция, заглушающая даже стук её собственного сердца. Воздух был тяжёлым, тёплым и странно ароматным – пахло старым деревом, ладаном, воском от тысячи сгоревших свечей и чем-то ещё… сладковатым, пряным, с металлическим подтоном, что-то вроде гвоздики, смешанной с мятой. Запах старинной аптеки и старой крови.

Весь вестибюль тонул в багровых и золотых сумерках. Свет исходил не от электрических ламп, а от массивных хрустальных люстр, в которых горели настоящие свечи, отбрасывая пляшущие, неровные тени на стены, обитые тёмно-бордовым бархатом. Гигантские гобелены изображали мрачные сцены охоты: аристократы в камзолах преследовали оленей в лесу, но лица охотников были искажены не азартом, а какой-то нечеловеческой жаждой, а глаза оленей – полны человеческого ужаса. В углах замерли мраморные статуи – нимфы и сатиры, чьи улыбки в этом трепещущем свете казались не игривыми, а зловещими, знающими.

За стойкой ресепшена, вырезанной из чёрного, отполированного до зеркального блеска дерева, никого не было. На её поверхности стояла одна-единственная чёрная лилия в хрустальной вазе. Цветок выглядел идеально свежим, но от него не исходило никакого запаха.

Изабелла собралась позвонить в маленький серебряный колокольчик, когда её спину пронзил ледяной луч чужого внимания. Ощущение было настолько физическим, что она вздрогнула и обернулась.

Из глубокой тени у парадной лестницы, словно материализуясь из самого мрака, выплыла женщина. Она двигалась с неземной, гипнотической плавностью. Её шаги не издавали ни звука на паркетном полу. На ней был строгий костюм цвета спелой вишни, почти чёрного в этом свете, и ослепительно белая шёлковая блуза. Белоснежные волосы, лишённые какого-либо оттенка жёлтизны или седины, были убраны в высокий хвост, открывавший ледяную линию скул и шеи. Лицо было красивым, но в этой красоте не было ничего человеческого – только безупречные, выточенные из мрамора пропорции и вечная, непроницаемая холодность.

Но глаза… Глаза графини Стефани остановили дыхание Изабеллы. Они были слишком тёмные. Не просто карие, а почти чёрные, бездонные, и в то же время в них сверкали и переливались все огоньки свечей, словно это были не глаза, а отполированные чёрные бриллианты. В них не читалось ни любопытства, ни гостеприимства – только оценивающий, сканирующий анализ. Взгляд хищника, впервые увидевшего новую, странную дичь в своих владениях.

– Добрый вечер, – голос графини был низким, бархатистым. Он звучал не громко, но отчётливо, заполняя собой всю тишину зала, и в нём слышался неуловимый акцент, который невозможно было отнести ни к одному языку. Он напомнил Изабелле шелест шёлка по старому пергаменту. – Вы потерялись? Или всё же ищете ночлег?

Изабелла заставила себя сделать шаг вперёд, к стойке.

– Я… у меня есть бронь. Изабелла Вейн. На месяц.

Произнеся свою фамилию, она уловила едва заметную, но от того ещё более леденящую реакцию. Ни одна мышца на лице графини не дрогнула, но в её бездонных глазах что-то вспыхнуло.

– Вейн… – прошептала графиня, и это слово прозвучало как заклинание, как ключ, поворачивающийся в заморе вековой двери. – Да. Конечно.

Она медленно, с хищной грацией повернулась к стойке. В этот момент из-за неё, словно из-под пола, появилась девушка-администратор – Бетти. Она была бледной, почти прозрачной, с большими, испуганными глазами, которые быстро опустила в бумаги.

– А, Бетти. Наша новая гостья, – сказала Стефани, и её тон был ровным, но в нём сквозила скрытая угроза. – Мадемуазель Вейн. На месяц. Комната с видом на сад, я полагаю? Самое спокойное место.

Бетти лишь молча кивнула, её пальцы забегали по клавиатуре компьютера с неестественной, механической скоростью.

Стефани же снова обратила свой взор на Изабеллу. Она рассматривала её, как коллекционер рассматривает новое приобретение – оценивая качество, редкость, потенциал.

– В нашем заведении, мадемуазель Вейн, существуют определённые… правила, – начала она, и её голос приобрёл мелодичную, почти певучую интонацию. – Мы высоко ценим покой наших гостей. Поэтому прогулки по коридорам после полуночи крайне нежелательны. Если вас что-то побеспокоит – в номере есть телефон. Звоните на ресепшен.

Мы высоко ценим покой наших гостей. Поэтому прогулки по коридорам после полуночи крайне нежелательны. Если вас что-то побеспокоит – в номере есть телефон. Звоните на ресепшен. И, пожалуйста, – она сделала крошечную паузу, – уважайте покой других постояльцев. Особенно после трёх часов ночи. Ночь – время для тихих мыслей. И для снов.

Эти слова не звучали как просьба. Это был указ. Закон, установленный не человеком и не временем, а чем-то более древним и беспощадным.

Бетти молча протянула Изабелле гостевую карточку и ручку. Ручка была старинной, из тяжёлого чёрного металла, холодного на ощупь. Изабелла подписалась, и её поразили чернила – они были густого, насыщенного красного цвета, как спелая вишня или… она не дала себе договорить мысль. Но запах, слабый и едкий, ударил ей в нос. Медь. Железо. Что-то органическое, что не должно быть в чернилах.

Пока она писала, она чувствовала на себе взгляд графини. Он был тяжелее свинцовой пластины.

Затем Стефани протянула руку через стойку. В её длинных, тонких пальцах лежал ключ. Настоящий, старинный ключ из тусклого тёмного металла, с массивной головкой, отлитой в форме изящной, но угрожающей лилии с острыми лепестками.

– Ваш ключ, – сказала графиня. – Комната 317, второй этаж. Лифт справа от лестницы. Швейцар поможет с багажом.

Изабелла взяла ключ. Он был ледяным и невероятно тяжёлым, как будто выточен из цельного куска ночи. И в этот момент, когда их пальцы едва коснулись, случилось это.

Их взгляды встретились. Не просто пересеклись. Они столкнулись.

Изабелла увидела. Увидела настоящее. Всё вежливое, человеческое притворство в глазах графини растаяло, как воск от пламени. Осталась лишь голая сущность. Глубина, в которой мерцали холодные звёзды векового одиночества. Острый, безжалостный интеллект, просчитывающий каждый её нервный тик. Любопытство учёного к интересному экземпляру. И голод. Не животный, а древний, метафизический голод существа, для которого душа – не метафора, а пища. Он смотрел на неё не как на человека, а как на книгу, которую хочется прочесть, на мелодию, которую нужно разобрать по нотам, на тайну, которую требуется разгадать…

Этот взгляд длился всего два, три удара её бешено заколотившегося сердца. Но за это время она успела почувствовать себя абсолютно обнажённой, вывернутой наизнанку, прочитанной до самой последней, тёмной мысли. Ледяные пальцы этого взгляда копнулись в её память, к письму дедушки, к боли от потери, к страху, что гнал её сюда. Изабелла не могла пошевелиться, не могла отвести глаз. Она застыла, как кролик перед удавом.

И тут уголок идеальных губ графини дрогнул. Сложился в ту же формальную, бесчувственную полуулыбку. Маска вернулась на место так же мгновенно, как и исчезла.

– Приятного пребывания в «Чёрной Лилии», мадемуазель Вейн, – повторила Стефани, и её голос снова стал бархатным и вежливым. – Надеюсь, ваше пребывание у нас будет… незабываемым.

Последнее слово она произнесла тихо, растягивая согласные, и в нём прозвучал лёгкий, змеиный шипящий оттенок – обещание или угроза.

Затем она развернулась и растворилась в тени лестницы так же бесшумно, как и появилась. Бетти быстро пробормотала что-то про помощь с багажом и тоже скрылась в подсобке.

Изабелла осталась одна в пышном, тёмном вестибюле. Тяжёлый ключ впивался ей в ладонь. В воздухе всё ещё витал сладковато-металлический запах. Тени от свечей на гобеленах шевелились, и теперь ей показалось, что не охотники гонятся за оленем, а тёмные силуэты тянутся к ней, к живой, тёплой девушке, затерявшейся в этом каменном желудке. Она машинально подняла руку и коснулась своего горла. Кожа там была холодной и покрылась мурашками. Дверь в тайну была открыта. Письмо дедушки не лгало. Но теперь, стоя в этой давящей, живой тишине, под взглядом сотен нарисованных и каменных глаз, Изабелла поняла ужасающую правду. Она вошла сюда, чтобы найти ответы. Но отель «Чёрная Лилия» и его хозяйка, кажется, уже давно нашли её. И теперь игра начиналась не по её правилам. Она была не охотником за правдой. Она была дичью, которая только что добровольно зашла в капкан.

Ключ от комнаты 317 лежал в её ладони, холодный и невероятно тяжёлый, будто отлитый не для двери, а для склепа. Эхо шагов швейцара, унёсшего её чемодан наверх, давно растворилось в густой тишине. Изабелла стояла одна посреди вестибюля, и странное оцепенение, наведённое ледяным взглядом графини, медленно отпускало её, сменяясь леденящей ясностью.

Что я сделала?

Мысль прозвучала в голове отчётливо и громко. Она пересекла пол-Лондона, чтобы заселиться в дом, которым управляло существо, смотревшее на людей как на меню. Или на пазлы в чужой игре и который убил ее родителей. Дедушка предупреждал. Он прямо написал: «Будь осторожна». А она пришла и назвала своё имя, словно подписав себе…

Нет. Она сжала ключ так, что металл впился в кожу. Боль была реальной, отрезвляющей. Она пришла за правдой. И первый кусочек этой правды она только что получила: Графиня Стефани знала её фамилию. И эта фамилия что-то для неё значило. Что-то очень старое и очень плохое.

Изабелла подняла голову и осмотрелась. Теперь, когда острый шок первой встречи прошёл, детали интерьера обрели новый, зловещий смысл. Тёмный бархат на стенах поглощал не только свет, но и, казалось, звук. Свечи в люстрах горели ровно, без колебаний, будто их пламя было нарисовано. А от тех самых гобеленов с охотой теперь веяло не просто мрачностью, а жестокостью, застывшей в нитях.

Нужно было двигаться. Стоять здесь, под призрачными взглядами портретов, было невыносимо. Она повернулась к лестнице, которую указала графиня. Мраморные ступени, окаймлённые витой чугунной решёткой с тем же мотивом лилий, вели вверх, в ещё больший полумрак второго этажа.

Она начала подниматься. Каблуки её туфель глухо стучали по камню, и каждый звук отдавался эхом в тишине, будто за ней кто-то повторяет её шаги. На второй этаж она вышла в длинный, бесконечно тянущийся в обе стороны коридор. Стены здесь были обтянуты тёмно-зелёным дамастом, а по всей длине горели бра в виде стилизованных факелов, дававшие скудный жёлтый свет. Двери, тяжёлые, дубовые, с латунными табличками, стояли на равном, пугающем расстоянии друг от друга. В воздухе пахло пылью, ланолином от мебельной полировки и всё тем же сладковато-металлическим шлейфом, который теперь она не могла не ассоциировать с чернилами и… с самой графиней.

Комната 317 была в конце правой ветви коридора. Изабелла уже сделала несколько шагов в её сторону, когда в дальнем конце прохода, у служебной лестницы, появилась фигура.

Это была горничная. Пожилая женщина в строгом чёрно-белом форменном платье и чепчике, какие носили век назад. Её лицо было морщинистым и совершенно невозмутимым. Но не это привлекло внимание Изабеллы, а то, что женщина вела перед собой тележку. Не современную пластиковую тележку для белья, а старинную, на колесиках с железными ободьями, обитою по бокам тёмным, почти чёрным деревом. И эта тележка была нагружена. Сверху её накрывало большое покрывало из тяжёлой, узорчатой ткани – бархата или гобелена. Под тканью явно лежало что-то объёмное, длинное, с неровными очертаниями. Что-то, что не держало форму одеяла, а продавливало его в нескольких местах.

Изабелла замерла. Горничная, не глядя по сторонам, медленно и методично толкала свою ношу по коридору. Колёса издавали тихий, скрипучий звук – скрип-скрип, скрип-скрип – который резал тишину, как нож.

Логика подсказывала, что это просто грязное бельё. Постельное. Одеяла, простыни. Но форма под покрывалом была неправильной.

скрип-скрип, скрип-скрип – который резал тишину, как нож.

Логика подсказывала, что это просто грязное бельё. Постельное. Одеяла, простыни. Но форма под покрывалом была неправильной. Слишком… анатомичной. Один край был шире, другой уже, посередине была впадина, а дальше снова выпуклость…

Горничная поравнялась с ней. На мгновение её взгляд, тусклый и безразличный, скользнул по Изабелле. Женщина едва заметно кивнула, уголки её губ дрогнули в подобии профессиональной улыбки. Но в её глазах не было ни тепла, ни приветствия. Только привычка и пустота, затем она прошла мимо. И в тот момент, когда она поравнялась с Изабеллой, покрывало на мгновение дрогнуло, приподнялось у самого края. И девушка увидела.

Увидела не ткань простыни. Не край подушки. Она увидела бледную, почти восковую кожу. И три тонких, синих прожилки на запястье. Человеческое запястье. Сердце Изабеллы упало в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело. Она вжалась в стену, в тёмную ткань дамаста, пытаясь стать невидимой. Просто показалось. Освещение. Тени. Просто показалось. Но её разум, уже насторожённый, уже отравленный страхом, отказался принимать это оправдание. Форма под покрывалом, этот бледный обломок плоти – всё складывалось в ужасающую, невозможную картину. Горничная с невозмутимым видом свернула за угол, и звук скрипящих колёс стал затихать, растворяясь в глубине отеля. Коридор снова погрузился в гнетущую тишину. Изабелла осталась одна, прижавшись спиной к стене, с ключом, впивающимся в онемевшие пальцы. Воздух, который она вдыхала, казался густым и ядовитым. Правила графини всплыли в памяти с новой, жуткой конкретикой: «Ночные прогулки по коридорам не приветствуются». «Не беспокойте других постояльцев после трёх ночи».

А что, если «покоем» постояльцев было что-то иное? Что, если некоторые «постояльцы» вообще не гуляли по коридорам? Что, если тележка везла не бельё, а именно того, чей «покой» уже никто и никогда не побеспокоит?

Паника, горячая и слепая, подкатила к горлу. Беги отсюда прямо сейчас. Но её ноги не слушались. А ещё глубже, под страхом, шевелилось другое чувство – то самое, что привело её сюда. Любопытство. Одёргивающее, опасное, смертельное любопытство к тайне.

Она вытолкнула себя от стены. Шаг. Ещё шаг. Она почти бежала теперь к двери под номером 317. Достала ключ дрожащими руками. Металл скрипнул в замке, дверь отворилась с тихим вздохом. Изабелла ввалилась в номер и тут же, всей спиной, навалилась на дверь, захлопнув её. Щёлкнул замок. Только теперь она позволила себе сделать глубокий, сбивчивый вдох.

Комната была… роскошной. Антикварная мебель, кровать с балдахином, камин, в котором уже потрескивали приготовленные дрова. Всё говорило о богатстве и вкусе. Но для Изабеллы это была не комната. Это была клетка. Красивая, комфортабельная клетка в самом сердце чужого логова. Она подошла к окну. Оно выходило не в сад, как обещала графиня, а во внутренний, тесный дворик-колодец, куда почти не проникал свет с улицы. Решётка на окне была стилизована под вьюнок, но прутья были толстыми и прочными.

Изабелла опустилась на край кровати. В руке она всё ещё сжимала ключ. Она посмотрела на него, потом на свою сумку, которую швейцар вежливо поставил на подставку. Письмо дедушки лежало на самом дне. Правда была здесь, в этих стенах. Но теперь она понимала, что правда, возможно, лежала под бархатным покрывалом на старой тележке. И что графиня Стефани не просто «знала» её деда. Возможно, она знала его слишком хорошо. До последнего вздоха.

Отель «Чёрная Лилия» только что показал ей своё второе лицо. Не вежливую маску аристократки, а бездушную, которая перемалывала своих гостей в тишине роскошных коридоров.

Она медленно подняла голову и уставилась на дверь. За ней лежал коридор. За коридором – лестница. А внизу, в своём кабинете, сидела та, для кого всё это было просто… бизнесом. Или местью. «Запоминающееся пребывание», – сказала графиня. Первое воспоминание было уже вшито в её память холодным стальным ключом и образом бледного запястья под тёмным бархатом. И оно было только началом.

Глава 2

Сон, когда он наконец пришёл, был не спас