Серебряный приговор

Михаил Кот

Серебряный приговор

Часть 1. Последний портрет

Лев вышел из поликлиники, сжав в кулаке не бумажку с диагнозом, а два слова, отпечатавшиеся в мозгу: «месяцы» и «неоперабельно». Мир не рухнул – он застыл, стал плоским и беззвучным. Вместо того чтобы ехать домой, в пустую квартиру, где ещё пахло её духами, он сел на первый попавшийся поезд. Бежал. Не от смерти – от той жизни, что внезапно закончилась.

В старом городе, куда он забрёл на следующий день, витрина притянула взгляд. Не яркая, а тёмная, с одной единственной надписью на выцветшей карточке: «Дагерротип. Портрет на века». За стеклом – лицо девушки из позапрошлого столетия, смотрящее с такой ясной печалью, что Лёва задержался. Он не хотел памятника. Он хотел доказательства. Что был. Что чувствовал. Чего-то настоящего, не цифрового.

За последние годы всё стало таким ненастоящим. Ему остро захотелось оставить после себя материальный след – что-то, к чему можно прикоснуться, что переживёт его. Где-то в памяти всплыло: дагерротип. Не цифровой файл, а единственный, вечный физический отпечаток на серебре. Снимок, который либо есть, либо его нет. Это казалось таким же окончательным и не стираемым, как и его диагноз. Последний – на века.

Колокольчик над дверью звякнул устало. Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то едким – словно в аптеке или в лаборатории алхимика. Сотни глаз со стен наблюдали за ним: мужчины в сюртуках, женщины в высоких воротничках. Все давно умерли. Все – здесь.

– Вы записывались? – Голос был спокойным, без привычных в таких местах сочувственных ноток.

Из-за стола с тяжёлым прессом поднялась женщина. Лет сорока, не больше. Простое тёмно-серое платье, волосы, собранные в небрежный, но изящный узел. Никакой таинственности – лишь усталая, приземлённая уверенность.

– Да, – Лёва вынул из кармана смятый чек. – На Льва. Хочу портрет. Последний.

Она – Агата – кивнула, взглянув на него так, будто уже прочла первую главу его истории.

– Дагерротип не прощает суеты, – сказала она, отодвигая занавеску в глубину мастерской. – Семь минут полной неподвижности. Моргнёте – и на пластине останется только ваше нетерпение. Готовы к такой тишине?

Он лишь кивнул, следуя за ней в комнату, залитую красным светом. Это был не романтический полумрак, а рабочий, густой сумрак, в котором плясали пылинки. На стене тикали старинные часы – мерный, почти гипнотический звук, отсчитывающий секунды, которых у него теперь было слишком мало и одновременно бесконечно много.

Часть 2. Семь минут до проявления.

Кресло оказалось жёстким, с холодной металлической подставкой для затылка. Агата поправила его плечи, её пальцы – прохладные и точные – на миг коснулись его шеи.