Письмо тому, кто показал мне грани

Эльмира Бакулина

Письмо тому, кто показал мне грани

Я помню, как ты преданно смотрел на меня. Словно я учила тебя страдать. А ты учил меня любить. Без оглядки на прошлое и на ошибки, что совершала в подростковые годы. А еще ты часто говорил: «Люблю». В этот момент я снимала кофту, расстёгивала бюстгальтер и пыталась нащупать на лопатках выступающие крылья, ведь лучшее, что могло случиться с тобой, – встреча со мной. А когда я не находила даже намёка на открытую рану на спине, я вновь надевала бюстгальтер, просовывала руки в длинный тёплый свитер и поворачивала голову. Ты странно и испуганно смотрел на меня. Я тоже боялась. Себя.

Иногда, в приступах истерик и биения тебя кулаками по груди, я чувствовала, как мои лопатки непривычно и болезненно ноют. Я кричала от невыносимости реальности, от твоей детской непосредственности и наивности. К тому моменту ты уже привык к моей навязчивой идее стать чем-то большим, чем просто человеком и отпечатком в цифровом мире. Подушечкой указательного пальца ты проводил от шеи к левому боку, заставлял меня изогнуться от мурашек и повернуться к тебе лицом. Ты брал мой подбородок своими пальцами, тянул его наверх и целовал. И делал это так, словно я снова твоя. Даже когда делала шаг назад, уворачивалась от поцелуя и просила посмотреть лопатки на наличие крыльев. Ты усмехался. Но не злобно, а по-доброму. Ты делал это так, что я на миг возвращалась в детство.

Там мама смотрит на телевизоре юмористическое шоу, брат играет в компьютер. Папа приходит со странными пятнами на шее. Мама кричит. Очень громко. Брат закрывает мне уши, включает игру на кнопочном телефоне и спрашивает о том, как прошёл мой день. Именно так ощущались твои прикосновения.

Ты снова и снова проводил по моим лопаткам, уже сам надеясь отыскать там хоть одно, совсем крохотное перышко.

– Прости.

А когда я болела, ты приносил мне аналог Терафлю, ведь отдавать несколько сотен рублей за таблетки было непозволительной роскошью. И апельсины. Я очень любила напрягать указательный палец, делать дырку в кожуре и засовывать туда сначала первую фалангу, потом вторую, иногда и третью. Иногда – потому что ты всё также странно смотрел на меня. Я высовывала палец из мягкой плоти фрукта, демонстративно облизывала три фаланги сразу и смотрела на тебя.

– Мерзость, – ты уходил в другую комнату.

Я громко смеялась. И уже начинала очищать апельсин от кожуры, помогая себе ножичком. Я помню, как сок фрукта стекал по моим губам вниз, по ключицам и иногда между грудью. Ощущение липкости на коже заставляло идти в ванну умываться. Ты видел меня в отражении зеркала, висящего над стиральной машиной. Я видела тебя в отражении собственных глаз.

– Думаешь, апельсины помогают при болезни? – спросила я, кладя руки на твою шею. Она у тебя не липкая, в отличие от моей. Ты пожимал плечами. А потом клал свои ладони мне на талию и прижимал сильнее. Будь ты антихристом, а я удавшимся ангелом с крыльями, ты бы в те моменты ломал мне рёбра. Но мы были двумя людьми, существовавшими свои двадцать лет на этой земле, без понятия, как спастись. Мы друзья старых сталинских построек, вперемешку с хрущёвскими домами и высокими многоэтажными зданиями в центре города. Мы любовники старых заброшенных больниц, где правительство пыталось несколько раз поставить охрану и забить все окна и двери досками, но любопытные дети оказались умнее, поэтому мэр отложил этот вопрос в долгий ящик. Мы странные люди, не от мира всего, в отражении окон в домах напротив, когда мы специально открывали все шторы в квартире, включали свет ночью и танцевали. Считали зрителей в кинозалах, пытались не искать смысл там, где его оставили без надобности. Мы потерянные частички пазлов, что завалялись где-то под ковром, а по итогу: нас съест старый жирный кот и выблюет вместе с завтраком. Мы те школьники, что боялись смотреть друг на друга в перемены; о нас шептались в больших пугающих коридорах; одноклассники завидовали нашей любви, смеялись над моими диагнозами. Я в то время много болела – приходилось часто пропускать уроки. Ты об этом знал. Не спрашивал лишний раз и не кричал, когда я отменяла встречу.

Я вообще не хотела тебя видеть периодами. Думала, что ненавижу твою искренность. Но ты ластился ко мне, как тот старый жирный кот, который выблевал нас еще на завтрак, что уж говорить про обед. Я тебя искренне невзлюбила, ты же меня сделал своей невзрачной куклой. Смотрел, завидовал, корчил рожи, кричал, закатывал глаза, смеялся, завязывал мне шнурки, когда из-за болезни я не могла даже наклониться к кроссовкам, и здоровался с моей мамой, ведь шел провожать меня в школу. И себя, и меня ты провожал. Нам все равно в одну сторону, в одно здание и на один этаж.

Потом, после тяжелых школьных лет, мы съехали в однокомнатную квартирку на окраине нашего города. Я кричала, била стены и тебя заодно, раз ты находился рядом. Здесь ты любил ходить от дальнего угла кухни до дивана, стоящего в комнате, и говорил, что у нас пространства ровно на 26 квадратных метров. А мне было с тобой ужасно душно и тоскливо даже, когда мы переехали в квартиру побольше. Я много училась, старалась не пересекаться с тобой на совместных парах. Ты же вылавливал меня даже после обеденных перерывов. Я устало закатывала глаза и говорила вычурно-заученное: «Люблю». Мне казалось, что мои крылья больше никогда не вырастут.