Тишина между тактами

Надежда Бахтигозина

Тишина между тактами

Глава первая. Тишина между тактами

Поезд высадил Лиру на самой маленькой станции, которую она когда-либо видела. Не станция даже – будка с облупившейся краской и скрипучей вывеской «Вифлеемский Улей». Название звучало как насмешка. Ни ульев, ни пчёл, только пронизывающий ветер, пахнущий снегом и старыми книгами.

Лира прижала к груди потёртый саквояж – единственное, что осталось от прежней жизни. Жизни, где смеялись, спорили за завтраком и верили, что чудеса прячутся в самых простых вещах: в пузырьках в стакане лимонада, в узоре мороза на стекле, в обещании вернуться. Теперь Лира знала правду. Чудес не было. Была лишь тишина. Но не та, мирная, а густая, тяжёлая, будто звук утонул в молоке.

Город встретил её этой тишиной. Узкие, взбирающиеся в гору улочки были чисто прибраны, в окнах горели огни, но всё казалось ненастоящим. Дети лепили снеговика, но их смех не долетал до Лиры – лишь открытые рты и размахивание руками. Колокол на башне ударил три раза, и каждый удар был чётким, ледяным, как математическая формула, и тут же растворялся в воздухе, не оставляя эха. Город был похож на идеально сделанную, но остановившуюся игрушку.

На подоконниках почти в каждом доме стояли подсвечники – медные, оловянные, фарфоровые. Но свечи в них не горели. Вместо них мерцали крошечные электрические лампочки, подражавшие живому огню жёлтым, безжизненным светом. “Свечи для путника”, – вспомнила Лира смутно из старых маминых рассказов. Но эти огоньки не звали и не согревали. Они были похожи на закрытые глаза. А в конце главной улицы, под башней с часами, Лира увидела толпу. Люди молча, по одному, подходили к массивному деревянному аналою, где лежала книга в кожаном переплёте, и… почтительно кланялись, не прикасаясь. Казалось, они не вносили свои мечты, а сдавали в архив ненужные чувства.

А ещё… ещё Лира слышала. Это был её странный, нежеланный дар. Она слышала не звуки, а то, что пряталось между ними. Тишину между тактами музыки. Паузу между вопросом и ответом. Сейчас она слышала, как скрипит под снегом недовольная земля, как спят в домах невысказанные обиды, как часы на городской ратуше бьют ровно, но их бой – всего лишь пустая оболочка, внутри которой ничего не бьётся.

Дом деда стоял на самой вершине, у подножия старой часовой башни, вросшей в скалу. Дом был похож на огромный, нахмуренный часовой механизм: остроконечная крыша, множество маленьких окошек-циферблатов, и все ставни плотно закрыты. Ни дыма из трубы, ни следа жизни.

Лира вздохнула, и её дыхание повисло в воздухе белым призраком. Она подняла железную молоток-колотушку у тяжелой дубовой двери и постучала. Звук был глухой, словно дверь вела не в дом, а в толщу горы.

Долго ничего не происходило. Потом щёлкнули засовы, и дверь отворилась ровно настолько, чтобы в щели показался острый, как лезвие, профиль и пара глаз цвета потускневшего серебра Деда Хорива.

Он не улыбнулся. Не сказал «заходи». Он просто отступил вглубь темноты, дав понять, что проход открыт. Лира проскользнула внутрь.

Тепло ударило в лицо, но это было не тепло камина, а сухое, статичное тепло перегретого механизма. Воздух пах маслом, металлом и пылью. И тишина здесь была иной – напряжённой, густой от неслышного гула.

Лира замерла на пороге.

Мастерская.

Она была повсюду. Она была домом. Стены исчезали под стеллажами, которые уходили ввысь, в сумрак под потолком. На полках, на столах, на подоконниках, даже на полу стояли, висели, лежали часы. Всех форм и размеров: от громадных напольных часов с литыми гирями в виде планет до крошечных кулонов-перстней. Карманные часы с цветными эмалями, столовые с резьбой, простые песочные в деревянных оправах. Сотни. Тысячи.

Но ни одни из них не шли.

Стрелки замерли в самых причудливых положениях. Маятники висели недвижно. Даже песок в некоторых песочных часах будто застыл на полпути. Это был не беспорядок. Это была систематическая, всеобщая остановка. Музей поражения.

– Брось вещи там, – голос деда прозвучал, как скрип несмазанной шестерёнки. Он уже сидел за массивным столом, в луже жёлтого света от лампы с зелёным абажуром, и что-то ковырял тончайшим пинцетом. – Ужин в восемь. Не опаздывай. Часы не терпят суеты.

Лира молча поставила саквояж. Её взгляд упал на ближайшие часы. Настольные, под стеклянным колпаком. Двое танцующих фарфоровых пастушков должны были кружиться каждый час, но они застыли, отвернувшись друг от друга. Лира привычно прислушалась к тишине между ними.

И услышала.

Не мелодию. Не тиканье. А… отчаянный, тонкий визг. Как трение стекла о стекло. Как звук разбивающегося сердца, если бы у сердца был голос. Это был звук самой ссоры, звук невысказанного «прости», навеки запертый в фарфоре и шестерёнках. Она отшатнулась, наткнувшись на другой стол. Здесь лежали открытые, будто на операционном столе, карманные часы. Внутри, вместо знакомых пружин и колёсиков, Лира увидела замёрзшие серебряные слезинки, связанные друг с другом паутиной золотых нитей. Часы «Разбитой Колыбели». Они молчали, но их молчание было глухим, как закрытая дверь в комнату, где кто-то умер.

– Не трогай, – рявкнул дед, даже не обернувшись. – Ничего не трогай. Здесь всё хрупкое. Всё… важно.

Лира кивнула, не в силах вымолвить слово. Дар, всегда бывший для неё проклятием, здесь, в этой комнате полной остановившихся времён, взревел. Она закрыла глаза, и на неё обрушился хор:

Шёпот забытого обещания из фарфоровой пастушки.

Тяжёлое, монотонное качание несуществующего маятника – ритм чьей-то навязчивой мысли.

Тихий плач, вплетённый в тиканье хронометра.

Звук разрывающейся нити – где-то в глубине комнаты.

Она открыла глаза, задыхаясь. Дед смотрел на нее. Его серебряные глаза сузились.

– Что с тобой?

– Я… я слышу, – прошептала Лира, сама удивляясь, что говорит об этом вслух.

– Слышишь? – он фыркнул. – Здесь нечего слышать. Всё остановилось. Это и есть идеальный порядок. Никакого хаоса чувств. Никакого… шума.

Но он смотрел на неё слишком пристально. Как будто ждал этого. Как будто знал.

В этот момент где-то высоко, возможно, на самой башне, гулко, с натужным скрежетом, пробили колокола. Раз, два, три… До полуночи. Великой Стёжки. Но звук был неправильный. Он не созывал, не предупреждал. Он отсчитывал. Как приговор.

А в тишине, что наступила после боя, Лира услышала новый звук. Самый страшный. Равномерный, медленный, мертвенный стук. Не биение сердца. А то, как тикали бы часы, если бы сердце мира было сделано изо льда и отчаяния.

Она поняла. Она попала не просто в дом сурового родственника. Она попала в эпицентр тишины. В место, где время кончалось.

А дед Хорив, отвернувшись, снова уткнулся в свои шестерёнки, но его руки, такие твёрдые и умелые, на мгновение дрогнули.

Лира стояла среди застывших часов, одна, с саквояжем воспоминаний и даром слышать боль мира, а за окном сгущались синие сумерки кануна Рождества, самого тихого и самого важного вечера в году.

Глава вторая. Урок тишины

Ужин подавался в крошечной смежной комнатке, которую никак нельзя было назвать столовой. Это был угол мастерской, отгороженный высоким шкафом с грудами старых чертежей. Стол – простой деревянный верстак, зачищенный посередине от стружки. На нём стояла керосиновая лампа, миска с дымящимся картофельным пюре, кусок чёрного хлеба и два блюдца с солёным маслом. Никаких излишеств. Всё было функционально, как деталь механизма.

Лира молча села на табурет. Дед Хорив взял свой кусок хлеба, отломил от него ровную часть, намазал маслом с геометрической точностью и принялся есть. Каждое движение было экономным, лишённым намёка на удовольствие. Он жевал медленно, глядя куда-то в пространство над лампой, где в потолочной балке сидела резная сова – часть давно остановившихся часов.

Тишина за столом была не просто отсутствием разговора. Она была сущностью. Она давила на уши, густела в горле. Лира пыталась прислушаться к «тишине между тактами» здесь, но слышала лишь глухое, монотонное жужжание – фоновый шум всей этой замерзшей механической жизни. И ещё – тихое, едва уловимое поскрипывание дома, будто он с трудом удерживал своё равновесие.

Она взяла свой хлеб. Он был черствым. Масло холодным. Она откусила и почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Не от вкуса. От всего. От этой ледяной пустоты, которая была так не похожа на шумные, тёплые ужины прошлого, где папа смешил её историями, а мама поправляла его, улыбаясь.

Слеза упала на верстак с тихим, но оглушительным в этой тишине щелчком.

Дед Хорив остановил движение руки. Он не поднял глаз.

– Плакать бесполезно, – сказал он, и его голос прозвучал не грубо, а констатирующе, как диагноз. – Слезы – это вода. Они ржавят металл. Размягчают дерево. Порядок не терпит влаги.

– Я не хотела, – прошептала Лира, быстро вытирая лицо. – Просто… хлеб…

– Хлеб выполняет свою функцию, – перебил дед. – Он утоляет голод. Всё остальное – излишние украшения. Как позолота на часах, которая не помогает им идти.

Он отпил глоток воды из простой жестяной кружки. Лира посмотрела на его руки. Крупные, сильные пальцы, покрытые сетью тончайших старых шрамов и пятнами машинного масла, которое въелось в кожу. Руки творца.

– Почему они все остановились? – спросила Лира вдруг, не в силах больше выносить молчание. Она кивнула в сторону мастерской. – Все эти часы?

Дед замер. В его серебряных глазах что-то промелькнуло – словно далёкая молния в тучах.

– Потому что их время кончилось, – ответил он коротко. – У всего есть свой срок. Пружина лопается. Зубчик шестерёнки стирается. Маятник теряет энергию.

– Но их же так много… все сразу? – не унималась Лира.

– Всё кончается, – его голос стал твёрже, как сталь. – И чем красивее механизм, чем сложнее его задумка, тем громче тишина, когда он останавливается. Лучше простые, надёжные часы. Они тикают ровно. И ломаются без сюрпризов.

Он говорил о часах. Но каждое его слово падало, как камень, в колодец её собственной потери. Всё кончается. Чем красивее, тем громче тишина.

– А моя мама… – голос Лиры сорвался. Она не планировала этого говорить. – Её часы… тоже просто сломались? Как пружина?

Воздух в комнате сгустился до состояния льда. Дед Хорив поставил кружку так, что она грохнула по дереву. Его лицо стало непроницаемой маской, но Лира, к своему ужасу, услышала. Услышала то, что шло от него – не звук, а вихрь. Вихрь из сдавленного крика, лязга разбитого стекла и пронзительного, бесконечного звона – того самого звона, который, должно быть, стоит в ушах, когда понимаешь, что произошло непоправимое.

Он встал. Его тень, гигантская и угловатая, захлестнула всю стену, поглотив резную сову.

– Мытьё посуды – твоя обязанность, – произнёс он ледяно. – Горячая вода в котле. Не трать её попусту.

И, развернувшись, он ушёл в глубь мастерской, к своему столу под лампой, в свой круг света, отгороженный от мира.

Лира сидела, обхватив кружку дрожащими руками. Её вопрос повис в воздухе, как ядовитый газ. Она поняла, что тронула не просто болезненное воспоминание. Она тронула саму рану, незаживающую и центральную. Ту, вокруг которой, как планеты вокруг чёрной звезды, вращались все эти остановившиеся часы.

Позже, стоя у раковины и оттирая тарелки жёсткой губкой, она увидела его. Дед Хорив стоял перед высокими напольными часами в углу – самыми большими в мастерской. Часы были заключены в корпус из тёмного дуба, украшенный резными лозами, но стекло на циферблате было разбито, а длинная стрелка отломана. Он не пытался их чинить. Он просто стоял и смотрел. Смотрел так, будто пытался силой взгляда заставить их показать другое время. Любое другое. Только не то, на котором они застыли.

Лира прислушалась к этим часам. И услышала… ничего. Абсолютную, бездонную пустоту. Глухое эхо после взрыва. Это были самые тихие часы во всём доме. И оттого – самые страшные.

Она поняла, что дед Хорив не просто коллекционирует сломанное время. Он живёт внутри его самого большого обломка. И, кажется, не знает, как выбраться. А может, и не хочет.

Когда она легла на узкую кровать под крутой склон крыши, в комнатке, больше похожей на чулан, колокола на башне пробили десять. С каждым ударом тот ледяной, мёртвый стук в глубине мира становился чуть слышнее. И Лире, глядя в потолок, по которому плясали отсветы от лампы деда, показалось, что она не просто в доме. Она внутри часов, которые тикают в обратную сторону. Отсчитывая последние часы до чего-то неотвратимого.

А внизу, в мастерской, старик с руками творца пытался оживить то, что давно умерло, боясь прикоснуться к единственному механизму, который мог бы всё изменить – к своему собственному сердцу.

Глава третья. Ночная симфония сломанных стрелок

Сон не шёл. Мысли кружились, как пылинки в луче света: холодный приём, ледяной ужин, вихрь боли от деда и тот всепроникающий, мертвенный стук из глубин мира. Он отдавался теперь даже в биении её собственного сердца – неровном, встревоженном.

Лира лежала, уставившись в потолок, пока тиканье десятков остановившихся часов внизу не начало звучать в её ушах навязчивой тишиной. Это был парадокс: тишина, которая давила. Она встала, накинула на плечи плед с кровати – он пах пылью и старой лавандой – и босиком, крадучись, вышла на узкий балкончик, опоясывавший второй ярус мастерской.

Сверху открывалась ещё более грандиозная и пугающая картина. Море циферблатов, блестящих в лунном свете, пробивавшемся через высокое заиндевевшее окно в крыше. Они были похожи на застывшие глаза. Сотни слепых, немых глаз, смотрящих в никуда.

И тогда её Дар проснулся по-настоящему.

Днём это был рой разрозненных звуков. Ночью же, в безмолвии, всё сложилось в призрачную, разбитую симфонию. Она не слышала её ушами. Она чувствовала её кожей, видела вспышками перед внутренним взором.

Вот часы в форме корабля – от них веяло солёным бризом и отчаяньем, смешанным с тоской по дому. Звук одинокого свиста в тумане.

Рядом – изящные дамские часики-кулон – они пели тонким, как колокольчик, голоском о первом танце, о забытом комплименте, о смятении, которое так и осталось смятением.

А там, в углу, массивные часы с фигурами дровосека и медведя – они хранили гулкое эхо леса, треск веток и тихое, взаимное недоумение двух существ, не сумевших найти общий язык.

Это был не просто музей. Это было кладбище чувств, законсервированных в латуни и стекле.

Лира осторожно спустилась по винтовой лестнице, сердце колотилось где-то в горле. Она шла между столами, как между надгробиями, и симфония нарастала. Боль, радость, надежда, обида – всё было перемешано и остановлено в самый пиковый миг, создавая гнетущую, дисгармоничную какофонию незавершённости.

Её внимание привлекли маленькие кухонные часики, стоявшие особняком на отдельной полке у раковины. Те самые, «Часы Немой Благодарности». Они не кричали и не пели. Они светились. Тёплым, медовым, едва уловимым свечением, которого не было у других. Их тишина была не колючей, а… застенчивой.

Лира протянула руку, забыв о запрете. Её пальцы едва коснулись деревянного корпуса.

И мир перевернулся.

Не физически. Восприятие. Она не перенеслась, а увидела. Как будто её сознание на мгновение просочилось внутрь механизма.

Картина вспыхнула:

Заиндевевшее окно соседской кухни. Рука в вязаной варежке ставит на подоконник глиняную миску с дымящейся похлёбкой. Рука отдергивается, словно боясь быть узнанной. А через улицу, в крошечной мансарде, у окна сидит худой человек с кистью. Он видит миску. Он не видит руки. На его лице – не радость, а глубокая, безмолвная признательность, смешанная с гордостью. Он откладывает кисть, берет резец и начинает вырезать на обломке дерева невидимый цветок – для ставней того самого дома.

Ни слова. Ни взгляда. Только два одиноких сердца, бьющихся в унисон ритма безымянной доброты. Чистой, как первый снег.

Картина растаяла. Лира стояла, держась за полку, в глазах у неё стояли слёзы, но на этот раз – не от горя. От чего-то тёплого и щемящего. Она поняла. Эти часы были остановлены не потому, что их сломали. Они остановились, потому что связь, которую они хранили, была слишком чиста для этого шумного мира. Она должна была остаться тайной, чтобы не быть осквернённой.

«Но это же прекрасно», – прошептала она в тишину.

Внезапно, её Дар, настроенный на эту тонкую вибрацию, уловил нечто иное. Острую, колющую ноту на краю симфонии. Она исходила из самого дальнего, тёмного угла, за большим ломберным столом, заваленным хрупкими деталями.

Лира, ведомая любопытством и странной жалостью ко всем этим заточённым историям, прокралась туда. Там, в пыли, лежали не часы, а их останки. Разобранный механизм. Не просто сломанный, а намертво, яростно уничтоженный. Искалеченные шестерёнки, порванные пружины, циферблат со следами ударов. Это был не акт поломки, а акт ярости. И из этого хаоса исходил звук. Не плач, не шёпот. Рёв. Немой, но от того ещё более страшный рёв всепоглощающей вины и ненависти, направленной внутрь себя.

Это были обломки «Часов Каменного Ангела». Ещё не собранные в ту узнаваемую форму, но уже несущие в себе весь ужас своей истории.

Лира отпрянула, прижав ладони к ушам, хотя звук был не в ушах, а в самой её душе. Она поняла, что видела это чувство сегодня. У деда. Тот самый вихрь. Эти обломки были его. Его боль, вывернутая наизнанку и превращённая в груду металлолома.

И в этот миг, когда её переполняли чужие эмоции, она услышала самый чёткий звук за всю ночь.

СКР-Р-РЕБЕТ.

Не в мастерской. Снаружи. Со стороны высокой, узкой двери, ведущей прямиком в основание часовой башни.

Скреблось что-то металлическое о дерево. Нет, не скреблось. Вычисляло. Каждый звук был отмерен, точен, лишён животной суеты. Это был звук разума, работающего с материей.

Лира затаила дыхание. Дверь медленно, без единого скрипа, приоткрылась. В проёме, залитом лунным светом и синей тенью, стояла фигура.

Это не был дед. Это было нечто высокое, худое, одетое в длинный, потертый сюртук, покрытый пятнами машинного масла и следами пайки. Лица не было видно, но свет луны отразился в круглых стёклышках не то очков, не то оптических линз, прилаженных к голове. В одной руке фигура держала сложный, многоугольный инструмент, в другой – мерцающий кристалл, внутри которого бегали, как молнии, холодные синие цифры.

Существо шагнуло в мастерскую, и Лира увидела, что за его спиной нет крыльев. Лишь обломки каких-то механических конструкций, похожие на сломанные фермы моста.

Оно повернуло голову с линзами прямо к ней. Раздался сухой, безжизненный голос, звучавший так, будто его воспроизводил фонограф:

– Обнаружена аномалия. Живой слушатель. Вероятность случайного бодрствования: 0,03%. Коэффициент эмоционального загрязнения воздуха повышен на 47%. Это неэффективно.