Иная война. Книга первая. Становление

Севастьян понял. Он понял с леденящей, тошнотворной ясностью. Он сидел напротив такого человека. Перед ним сидел тот, кто подбрасывает монетку и уже знает, какой стороной она упадёт.

– Вы знаете, – Гуров отхлебнул чаю, и его голос снова стал бархатным, почти ласковым, – для штабного капитана в забытом Богом Забайкалье – полезно так мыслить. Видеть не только порядок, но и хаос, который этот порядок рождает. Очень полезно.

Он произнёс это слово – «полезно» – с такой лёгкой, интимной интонацией, что теперь сомнений не оставалось. Полезно не для армии. Не для страны. Полезно – для Гурова. Для того дела, где люди – пешки, а случайность – инструмент. И Севастьян только что доказал, что умеет видеть игру. А значит, может стать игроком, а не фигурой на доске.

Пауза после слова «полезно» растянулась, наполнившись густым, почти осязаемым смыслом. Гуров наконец оторвался от созерцания Севастьяна, взгляд его скользнул по пустому столу, по стенам, затерянным в полумраке за кругом света от лампы, будто оценивая убогость обстановки.

– Ваш ум, ваша способность видеть связь между явлениями… – начал он задумчиво, как бы размышляя вслух. – Они здесь, в Забайкалье, Севастьян Андреевич, простаивают. Как мотор, поставленный на телегу, которой лишь бы по проселку до соседнего колхоза таскаться. Мотор стонет, ресурс иссякает, а толку – на копейку. Ему нужен самолёт. Или, на худой конец, «эмка». А не эта телега.

Он обвёл рукой пространство кабинета, а жестом этим – будто и весь гарнизон, и бескрайнюю заснеженную степь за окном.

– Здесь вы, конечно, ценный специалист. Бдительное око. Но в наше время… – Гуров сделал едва заметную, понимающую паузу, – ценится иное. Умение думать, анализировать процессы и явления, прогнозировать. Ум, оставшийся без присмотра, без верного направления… он, знаете ли, может завести куда угодно. Стать источником неверных выводов. Ненужных вопросов. В общем, проблем. – Он посмотрел прямо на Севастьяна, и в его светлых глазах не было угрозы. Была констатация. Железная, как рельс. – В Москве же, в четвертом управлении, в частности, такой ум ценят. Его не закапывают в землю. Его… лелеют. Направляют в нужное русло. Обучают. В Академии имени Фрунзе, например. На специальном факультете.

Севастьян замер, не дыша. Слово «академия» прозвучало как выстрел из другой жизни. Неуловимая, давно похороненная мечта каждого мало-мальски грамотного командира.

– Специальный факультет? – переспросил он глухо.

– Именно. Туда не по разнарядке попадают, а приглашают. Учат там… – Гуров слегка запнулся, подбирая слова, – не просто тактике и топографии. Учат понимать логику вероятного противника. Его историю, психологию, философию, язык и культуру. Учат видеть мир не как набор случайных фактов, а как сложную, живую систему. И находить в ней… ключевые точки приложения усилий. Для государственной пользы, разумеется.

Он снова налил себе чаю, давая Севастьяну переварить услышанное. Пар от стаканчика заклубился призрачным облаком.

– Вы думаете о семье, я вижу, – продолжил Гуров вдруг, сменив тему с головокружительной лёгкостью. Его голос стал чуть тише, доверительнее. – Людмила Филипповна… Женщина молодая. Она, я уверен, скучает по цивилизации здесь, в этой… глухомани. А сыну вашему, Жене… каково расти на краю света, среди бараков да выгребных ям? В Москве для семей слушателей академии – хорошие квартиры. Отличные школы. Центральный парк отдыха, театры, музеи. Это не ссылка, голубчик. Это – возвращение в нормальную человеческую жизнь. Шаг вперёд. Во всех смыслах.

Каждое слово било точно в цель, в те самые больные места, что мучили Севастьяна по вечерам, когда он смотрел на спящего сына в углу проходной комнаты, в доме пропахнувшего бараниной.

Гуров встал, прошелся к окну, заложив руки за спину. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне грязного мартовского стекла.

– Я не уговариваю Вас, – сказал он в стекло, и голос его стал твёрже, лишённым прежней бархатистости. – Моя задача – найти и предложить. Ваша – принять решение. Если чувствуете в себе силы для иного масштаба работы, если хотите, чтобы ваш ум служил не в масштабах эскадрильи, а страны… пишите рапорт о направлении на учёбу. Всё остальное – бумаги и согласования – я беру на себя. Вы и представить не можете, какие бюрократические горы можно сдвинуть, когда этого требует наша служба.

Он обернулся. Лицо его было теперь совершенно серьёзным, официальным. Только в уголках глаз, в сетке мелких морщинок, таился отсвет той же усмешки – знания, что предложение, которое звучит как выбор, на самом деле таковым не является.

– Если же решите, что ваш путь – здесь, среди японских котлованов и вот этого… – он снова жестом обозначил кабинет, – ничего страшного. Мы просто с вами познакомились. Вы – толковый офицер, я – странный московский чиновник. Разойдёмся и забудем.

***

Гуров стоял у окна, и его последние слова – «разойдёмся и забудем» – повисли воздухе кабинета не обещанием, а приговором. Отказ уже был оформлен в уме этого человека как досадная, но рядовая помарка. Севастьян сидел, чувствуя, как стул под ним окончательно теряет твёрдость, превращаясь в зыбкую трясину.

Москва. Академия. Спецфакультет. Квартира. Школа для Женьки. Слова кружились в голове ослепительным, оглушающим хороводом. И тут же, из самой глубины, поднимался ледяной ужас: а что за этим? «Наша служба». «Иной масштаб». Не просто учёба – посвящение. Переход в какой-то иной, закрытый контур, из которого назад дороги нет.

Гуров, развернувшись, двинулся к столу. Движения его стали резкими, экономичными, лишёнными прежней расслабленности. Дело было сделано, товар предложен, теперь – формальности. Он достал из внутреннего кармана пиджака не бланк, не мандат, а простой, но плотный прямоугольник. Положил его на полированную столешницу перед Севастьяном так, словно сдавал карту в преферансе.

– Мои координаты. На размышление – неделя.

На карточке, оттиснутыми простыми, чёткими буквами, значилось: «Вл. С. Гуров» и ниже – номер московского телефона. Ни звания. Ни должности. Ни даже имя и отчества полностью. Такая карточка была знаком силы особого рода – когда человек настолько уверен в своей весомости в нужных кабинетах, что ему не нужны никакие регалии.

Гуров протянул руку. Севастьян встал, по инерции, и пожал её. Ладонь была сухой, твёрдой, с чёткими костяшками пальцев. Рукопожатие – короткое, энергичное, без намёка на фамильярность или тепло. Деловое.

– До свидания, Севастьян Андреевич. Было очень приятно и познавательно познакомиться с Вами лично.

Кивнул, развернулся и вышел. Быстро, бесшумно, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком замка.

Севастьян остался один в гробовой тишине вычищенного кабинета. Пахло теперь не «Казбеком» Бородина, а лёгким, дорогим одеколоном, который принёс с собой Гуров. Запах иного мира, уже вторгшегося в этот.

Его взгляд упал на карточку. Бумага была плотной, дорогой, с фаской по краям. «Вл. С. Гуров». Вот и всё связующее звено с тем другим, возможным миром. Он сунул карточку в нагрудный карман гимнастёрки, под партбилет. Там она легла на тело, и почти сразу показалось, что от неё исходит холодный жар, как от химической грелки.

Внутри всё кипело и сталкивалось. Мечта о настоящей учёбе, о справедливо оценённом уме, о светлой комнате для Люды и школе для Женьки – с одной стороны. С другой – цепкий, животный страх перед дверью, которая, приоткрывшись, может захлопнуться навсегда, отделив его от всего привычного, простого, безопасного. Он вспомнил пыльную аудиторию орджоникидзевского техникума, которую пришлось покинуть, и горьковатый вкус той несостоявшейся жизни. Этот шанс был словно искуплением той старой потери. Но цена? Ценой мог стать он сам. Его душа, его покой, его право просто быть капитаном Поляшенко, а не кем-то ещё.

Он поднялся, ноги были ватными, и вышел в коридор. И тут же на него обрушилась привычная реальность, но она казалась теперь плоской, бутафорской. Из радиорубки доносились переговорные позывные, кто-то громко спорил о запчастях, дежурный пробежал с папкой под мышкой. Всё так же, как час назад. Но это был уже не его мир. Он стал декорацией, картонными кулисами, на фоне которых разворачивалась теперь главная драма – тихая, невидимая никому, кроме него.

Севастьян натянул шинель, надвинул ушанку и толкнул тяжелую дверь на выход. Во двор. Моросил холодный мартовский дождь со снегом, серая каша хлюпала под сапогами. На лётном поле, как и утром, механики возились с исполинскими ТБ-3. Те же фигуры в тёмных комбезах, тот же пар от дыхания. Но теперь это было похоже на древний, бессмысленный ритуал. Он смотрел на них, а видел будто бы со стороны. Это был уже не его мир. Он стал декорацией, картонными кулисами.

И под грузом этого знания, отсекая всё лишнее, зашагал к посёлку. Но шаг был уже не усталой походкой человека, кончившего тяжёлый день. Он был собранным, упругим, отчеканенным – шаг командира, принявшего внутреннюю команду, которую ещё предстояло осмыслить.

Рука его снова легла на грудь, прижимая гимнастёрку, под которой лежала карточка. Она не жгла теперь. Она леденила, как пластинка сухого льда, прилипшая к телу. Не абстрактная тревога о японцах и вчерашнем котловане. Теперь всё было просто и страшно. Было два пути. И выбрать нужно было один. И этот выбор он должен был обсудить с женой, глядя в её глаза. Он нёс не новость. Он нёс приговор. Или спасение. Он ещё сам не знал – что.

Вот и крайняя изба, где снимали комнату. В окне – тусклый, керосиновый свет. Люда уже зажгла лампу. Обычный вечер. Щи, хлеб, расспросы про службу, сказка Жене. Но этот вечер уже не будет обычным. Он стоял на пороге, слушая, как внутри дома сын что-то громко и радостно рассказывает, и чувствовал, как тяжелеет на плечах невидимый груз. Груз чужого решения, которое теперь стало его. Груз обещания другой жизни, пахнущей не овечьей шерстью, а хорошим одеколоном и московским асфальтом.

Севастьян глубоко вдохнул, и пар от его дыхания смешался с дождливой морокой. Потом толкнул калитку. Скрипнула петля – знакомый, уютный звук. Но сегодня он звучал как щелчок взведённого курка.

Глава 3. Порог

Дверь скрипнула – негромко, по-домашнему, на одной знакомой ноте. Этот звук всегда выдергивал его из служебного оцепенения, возвращал к другой, простой реальности. Но сегодня он прозвучал как щелчок предохранителя. Переход в иную жизнь, которая уже началась в стерильном кабинете комиссара, а здесь, за порогом, только ждала своего часа.

Севастьян вошёл, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо. Запах щей – кисловатых, наваристых, – дымка керосина от лампы, вечный дух сырой древесины и овечьей шерсти. Он машинально сбросил шинель на гвоздь у двери, повесил ушанку. Действия были отточены, автоматичны.

В центре комнаты, на протёртом половике, сидел Женька. Концентрированно, вытянув губки трубочкой, он расставлял на полу солдатиков. Не покупных, гладких – а вырезанных из картона, раскрашенных синим карандашом. Аккуратные, с кривыми ружьями-палочками, они стояли в ровной шеренге, будто на параде.

Мальчик что-то бормотал себе под нос, тихое, упоительное повествование о войне, понятное только ему: «…а потом капитан сказал – в ата-а-ку! И они побежали, тра-та-та, тра-та-та…»

Севастьян замер, глядя на эту картонную армию. В горле встал ком. Этот бой, тихий и безопасный, происходил в трёх шагах от него. А его собственный, невидимый бой – с котлованами на аэрофотоснимках, с бархатным голосом Гурова, с собственными страхами – был бесконечно далёк от этой детской простоты. И в то же время – он был именно за это. За это право ребёнка играть в солдатики на протёртом половике в тепле, а не прятаться от бомбёжки.

Он поднял взгляд. Люда стояла у печки, спиной, помешивала что-то в чугунке. Плечи её, под дешёвым ситцевым платьем, были напряжены, словно она чувствовала его взгляд. Она обернулась. Не улыбнулась, как обычно, спросив «Ну как?». Она просто посмотрела. В её больших, усталых глазах, в которых жила вся тревога их скитальческой жизни, промелькнул вопрос. Не о службе. О нём. Она умела считывать его состояние по походке, по тому, как он вешает шинель. И сейчас она прочла что-то новое, чужеродное.

– Пап! – оторвался от своего сражения Женька. – Смотри, у меня взвод!

– Вижу, – голос у Севастьяна сел, он прокашлялся. – Сильный взвод. Командуй.

Он прошёл к столу, тяжело опустился на табурет. Дерево скрипнуло жалобно. С потолка, из щели между брёвнами, свешивалась длинная серая паутина, колышась от сквозняка. Он видел её каждый день. А сегодня она казалась символом всей этой жизни – убогой, временной, липкой.

Люда молча подошла. Поставила перед ним миску. Щи, густые, с куском тёмного мяса и ложкой сметаны сверху. Пахло лавровым листом и луком. Пахло домом, которого у них, по сути, не было. Потом поставила перед собой миску и села напротив. Ждала. Руки её лежали на коленях, пальцы сплетены в тугой, белый узел.

Женька продолжал возиться на полу, устроив теперь бомбёжку из комочков бумаги.

Севастьян взял ложку. Деревянная, старая, облизанная до гладкости. Зачерпнул, поднёс ко рту. Горячее обожгло губы, но вкуса он не почувствовал. Просто механическое действие, чтобы занять паузу, оттянуть момент.

Люда не притронулась к своей еде. Она смотрела на него. Молчание стало густым, звенящим, как туго натянутая струна.

– Был сегодня один человек, – наконец выговорил Севастьян, уставившись в бурый бульон. – Из Москвы. Из разведуправления.

Он почувствовал, как Люда замерла, перестала дышать.

– Предлагает… – он с силой сглотнул, – направление. На учёбу. В академию. В Москву.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гири. Москва. Академия. Он не посмел сказать «Гуров», «покупатель», «спецфакультет». Это было бы слишком.

Люда ничего не сказала. Он рискнул поднять на неё глаза.

На её лице не было радости. Не было того светлого, мгновенного облегчения, которого он, стыдно признаться, ждал и боялся одновременно. Её лицо стало вдруг очень острым, тонким. Глаза сузились, просеивая информацию, как через сито. Она видела не золотые купола и не театры. Она видела то, что всегда видела жена офицера: цену.

– Учиться? – тихо переспросила она. Голос был ровный, без интонации. – Надолго?

– Да… На специальный факультет. Готовят… аналитиков высшего звена.

– А здесь? Эскадрилья? Твоя должность?

– Он сказал… он берёт все согласования на себя. Рапорт – и всё.

– Он, – повторила Люда. Одно слово. И в нём был весь холодный ужас понимания. Не «начальство», не «командировка». «Он». Отдельный человек, обладающий такой властью, что может взять и перечеркнуть всё одним росчерком. Такую власть дают не погоны. Она это понимала.

Людмила медленно провела ладонью по лицу, будто стирая усталость.

– Квартиру дадут? – чисто практический, жёсткий вопрос выживания.

– Обещал. Для семей слушателей. И школу для Жени… хорошую.

При упоминании школы её глаза дрогнули. Она посмотрела на сына, который теперь строил из одеяла крепость на табуретке. Потом обвела взглядом их комнату – закопчённые стены, щели в полу, жалкую занавеску, отгораживающую их угол от хозяйкиной половины. Этот взгляд был приговором. Приговором всей этой жизни в глухомани, среди бараков и бесконечного ветра.

– Когда? – спросила она, и голос её дал первую трещину.

– Неделя на раздумье.

– Какое тут раздумье, Сева… – она не договорила, сжала губы.

Она была права. Какого чёрта тут думать? Мечта любого командира. Спасение для семьи. Шаг вперёд. В свет. Но почему же тогда у него в груди – не радость, а холодная, тяжёлая плита? Почему карточка в нагрудном кармане жжёт, как клеймо?

– Только… – начала Люда и замолчала. Она хотела спросить: «Только что взамен? Что он от тебя хочет?». Но не спросила. Потому что знала: он сам не знает. Или уже знает, но не может сказать. Вместо этого она потянулась к его миске, поправила ложку, поставила её ровнее – жест бессмысленный, суетливый.

– Щи остынут. Ешь.

Он послушно зачерпнул, проглотил. Еда была как вата. Женька, закончив строительство, подбежал к столу.

– Папа, мы правда в Москву поедем? На поезде?

В его глазах горел восторг первооткрывателя. Он ловил обрывки разговора и складывал из них сказку.

– Может быть, сынок, – хрипло сказал Севастьян, гладя его стриженую головёнку. – Может быть.

«Может быть». Самый страшный ответ. Он означал, что решение ещё не принято. А оно уже было принято. В тот миг, когда Гуров назвал его по имени-отчеству. Когда предложил чай. Когда сказал: «Я с вами согласен». Пути назад не было. Отказаться – значило навсегда остаться здесь, с этой паутиной над головой.

Люда встала, взяла свою нетронутую миску, отнесла к печке. Стояла к нему спиной, плечи снова были напряжены, но теперь в этой напряжённости читалась не тревога, а собранность. Принятие. Она мыла посуду, звук железной миски о жестяной таз был резким, громким.

Севастьян доел щи. Поставил ложку на стол. Поднялся. Подошёл к маленькому зашторенному окошку, за которым была уже непроглядная, забайкальская темень. Где-то там, за тысячу вёрст, по рельсам мчался в Москву человек в сером костюме. И за собой, не оглядываясь, он прихватил и их жизнь.

Он почувствовал на себе взгляд. Обернулся. Люда смотрела на него, вытертые полотенцем руки прижаты к груди. В её взгляде не было больше вопросов. Была ясность. Горечь. И та самая стальная воля, которая держала их семью все эти годы скитаний.

– Писать рапорт? – спросила она просто. Уже не как жена, а как соратник, который видит единственный ход на доске.

Севастьян кивнул. Медленно, тяжело.

– Завтра.

Она тоже кивнула. Потом подошла к Женьке, стала укладывать его спать на их кровати в углу. Делала это молча, быстро, без обычных ласковых слов.

Севастьян остался у окна. Рука его снова нащупала в кармане гимнастёрки твёрдый прямоугольник визитки. Он не вынул её. Просто сжал в кулаке, пока острые края не впились в ладонь. Боль была чёткой, реальной. Единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.

За его спиной зашуршало одеяло, затихли детские вздохи. Погасла лампа. Остался только тусклый отсвет печки да полоска света из-под двери в сени.

Он стоял так долго, глядя в чёрное зеркало окна, в котором смутно отражалось его собственное лицо – лицо человека, переступившего порог. Не того, что скрипел петлями, а другого, невидимого. Точки невозврата.