Песнь пепла и звёзд

– Куда? – Я не знаю. Но я чувствую… дверь. Где-то. Она откроется, когда ты будешь готова. Или, когда будет слишком поздно.

Адалия сделала первый шаг – и будто трещина прошла по самому пространству. Под ногами раздался хруст – песчинка времени треснула и исчезла. И всё началось.

Они шли. Сначала по берегу, где песок звенел, как ноты утраченной песни. Потом по тропе, что вилась между исписанных страниц. Земля под ногами менялась, будто их шаги писали саму реальность.

Вдоль дороги росли деревья без листвы, и вместо плодов на их ветвях висели старые письма. Некоторые трепетали на ветру, и тогда слышались обрывки фраз – то крик, то шёпот, то детский смех, то плач. Одно письмо сорвалось и коснулось плеча Адалии. Она вздрогнула. Голос из него был её собственным.

«Не забывай. Не забывай. Не забывай…»

– Это место тянется за твоей памятью, – прошептала девочка. – Оно отражает то, что ты пытаешься не видеть.

– Я не помню, – сказала Адалия. – Я не знаю даже, кто я.

– И всё же ты здесь. А это значит, ты ищешь.

Пейзаж Безвременья менялся с каждым её воспоминанием – даже если она не осознавала этого. Пространство отзывалось на её душу: мёртвые поля сменялись мозаичными залами, где потолок был небом, а стены – зеркалами. В каждом зеркале – отражение её самой. Но не той, кто она есть сейчас. Той, кем она была.

В одном она увидела себя ребёнком – с разбитыми коленками, смеющейся и зовущей кого-то по имени, которого не могла вспомнить. В другом – юную, в белом платье, поющую в саду под светом луны. В третьем – женщину с кровью на лице и криком, пронзающим небо. Она отворачивалась, но зеркала всё равно шептали.

– Это всё… ложь? – спросила она, сдерживая дрожь.

– Это всё ты, – ответила девочка. – Все твои слои. Все твои пути. Ты – не одна.

Они вошли в город. Его улицы были пусты, но в каждом окне горел свет. Стены домов были сложены из кусочков стекла, обрамлённых словами. Кто-то когда-то говорил их вслух, но теперь они стали кирпичами забвения. И снова – отражения. Сестра. Любовница. Воительница. Певица. Предательница. Жрица. Она шла мимо, сжимая рукоять косы, но больше не отворачивалась.

– Это не суд. Это не кара. «Это путь», —тихо сказала девочка. – Ты не идёшь к ответу. Ты идёшь к себе.

Они добрались до холма. На его вершине стояла арка, сотканная из звуков. Не камень, не дерево – она была из тишины между нотами, из слов, так и не произнесённых.

– Это врата? – спросила Адалия.

– Нет. Это только их тень.

Тогда небо дрогнуло. И из серой пустоты явились они – фигуры с крыльями, сделанными из пепла и боли. Без лиц. Только чувство – ужасно живое. Они не нападали. Только смотрели. И с их взглядом пришла память.

Словно что-то вырвалось из груди. Образ. Крик. Кровь на ступенях. Мужчина, в которого она верила. Корона. Пламя. Предательство.

– Я… – она качнулась. – Не вспоминай всё сразу, – шептала девочка, касаясь её руки. – Ты не сломана. Ты просто забыла, зачем поёшь.

Адалия опустилась на колени. И тогда – услышала себя. Песню. Слабую, зыбкую, но свою. Её голос звучал где-то в глубине, как эхо сквозь воду.

– Ты знаешь моё имя? – спросила она, срываясь. – Да. Но ты должна вспомнить его сама.

На краю холма стоял старик – сторож, с лицом, как древняя карта. Перед ним – врата, вырезанные из черепов титанов, светящиеся лунным пеплом.

– Пройдёшь – и не вернёшься прежней, – сказал он. – Впустит лишь ответивший.

Он протянул ей каменную табличку. На ней было вырезано:

Имя моё забыто, но я живу в каждом крике тех, кто пал из-за любви. Меня сжигают, но я вырастаю вновь. Я – пепел и звезда, Я – та, кого ты прокляла и спасла. Кто я?

И тогда, среди тишины, в мире, где время стояло на коленях, Адалия впервые услышала себя. Не чужой голос. Не девочки. Не Эребуса.

А свой собственный.

Глава седьмая: «Лабиринт воспоминаний»

Она шла. Не назад – но и не вперёд.

Безвременье не имело направлений, оно не знало времени и не уважало волю путников. Оно пело голосами мертвых звёзд, мерцая тенями забытых судеб. Но всё же дорога вела – не наружу, а внутрь. Вглубь.

У входа в лабиринт стояла девочка-призрак. Та, что сопровождала Адалию, держала её за руку, словно боялась отпустить. Но отпустила.

– Ты не пойдёшь со мной? – спросила Адалия.

– Это твоя память, – ответила девочка. – Тебе надо пройти её одной. Я больше не часть пути.

И когда Адалия сделала первый шаг под арку из хрустальных корней и шепчущих имён, тень исчезла. Осталась только песня. Песня без слов, без начала. Песня, что плела себя из боли.

…Она не сразу узнала это место. Комната казалась ей чересчур светлой – слишком белый потолок, выкрашенные стены, пахнущие мёдом занавески. Но всё было знакомо. Она снова была той девочкой – с тонкими, как у паучка, ножками, в платье с вышивкой ландышей.

Игрушки на полках стояли ровно, словно боялись её разочаровать. На столике – тарелка с печеньем. Теплое, свежее. С корицей. Она знала вкус. Знала и то, что печенье появлялось, как чудо, по вечерам.

Тогда она ещё не знала – это приносила её мать. Та, чьё имя не называли. Та, которую заменили няней. Та, которую в этом доме стёрли, как пятно. Но она приходила. Тихо, по ночам. И Адалия чувствовала: кто-то гладит её волосы, когда она спит.

– Ты снова здесь, – проговорила тень в углу. Она не удивилась. Голос принадлежал самой себе. Старшей. Настоящей. Той, что видела истину.

Дверь открылась – вошла Лейла.

Маленькая, звонкая, солнечная. Адалия узнала её сразу. Улыбка – искусственная. Руки за спиной – прячут сломанную куклу. Голос – как звон серебра. Но глаза… те уже тогда были пустыми.

– Ты опять в этой комнате? – сказала Лейла, оглядываясь. – Ты правда думаешь, что ты здесь кому-то нужна?

Маленькая Адалия молчит. Она не знает, что сказать. Она думает о печенье. О том, как в этой комнате когда-то было тепло. Как няня гладила её по голове – пусть грубо, но всё же. Как верила, что если будет молчать, никто не заберёт её в подвалы.

Но подвалы пришли. С отцом. С его книгами. С жаждой.

Картина меняется – резко, болезненно. Свет гаснет. Комната исчезает. Только кровавые пятна остаются в воздухе. И на полу уже не печенье, а чертёж. Магический круг. На нём – её собственное тело. Восемнадцать лет. Закрытые глаза. Безмолвная.

Голос отца:

Он стоял над ней – высокий, как башня. В его глазах не было ни капли отцовства. Только расчёт. Только формулы. Только тяга к невозможному. Руки в перчатках – не чтобы не запачкаться кровью, а чтобы не прикоснуться к ней напрямую. Как к чему-то нечистому, неправильному, ненужному.

– Ты – ошибка, – сказал он, глядя на неё сверху. – Но даже ошибки можно обратить во благо.

Они держали её. Слуги в масках. Как духи из старых сказок. Она кричала – но звук вяз в горле. Её язык был сшит нитями ритуала, о которых она тогда ничего не знала.

Магия стихий бушевала внутри, как угасающий костёр. Ветер звал её. Земля плакала под её ногами. Вода дрожала в её крови. Огонь – был крошечной искрой в сердце. Всё это пыталось спастись.

И всё это угасло.

Когда древний круг вспыхнул чёрным пламенем, всё, что в ней пело, – замолкло. Стихия ушла. Отец не понял. Он хотел усилить – и обрушил. Он хотел создать архимага – и пробудил нечто иное.

Фолиант лежал рядом.

Старый. Пыльный. Переплетённый кожей, которая не принадлежала ни одному зверю этого мира. Отец думал, что читает его он. Но в тот миг, когда Адалия открыла глаза – страницы открылись для неё.

«Ты видишь», —прошептал голос.

Ты – плоть знания. Ты – сосуд вечного. Ты – не та, кем тебя хотели видеть. Ты – то, чего они боялись.

И тогда – песня.

Не слова. Не ноты. Песня крови, памяти, боли. То, что звучало в венах, в костях, в зове мёртвых звёзд. Голос, который пели забытые. Магия, которую забыли не случайно.

Она встала. Не с криком. С тишиной. На её коже ползли знаки – письмена, светящиеся в полумраке, как шрамы на истории мира. Отец отступил. Только тогда – он впервые испугался.

После ритуала в доме стало тихо. Не той тишиной, что дарует покой. А той, что пульсирует страхом. Отец избегал её. Взгляд его больше не был цепким и хищным – теперь в нём жили тени. Он не смотрел ей в глаза. И не приказывал. Он опасался, что она услышит команду – и исполнит её иначе, чем он хотел.

Сестра – Лейла – смеялась. Не в лицо. За спиной. Пряча яд в шёпоте. – Маленькое пугало. Папина неудача. —Она наряжалась в шёлке и кружева, втиралась в ласку матери, в доверие гостей. А Адалия всё чаще пряталась в своей комнате – пустой, как гробница.

Печенья больше не было.

Они исчезли в тот же день, что и голос няни. Та, что когда-то расчесывала ей волосы и клала конфеты под подушку – исчезла, будто её никогда не существовало. Оставалась только тень. Магия в Адалии росла. Не подчинялась. Она пыталась её сдержать, но сны стали глубже, запахи – мертвее. То, что раньше казалось ей просто тьмой под кроватью, теперь шептало имена.

Семья… Это слово перестало звучать как утешение. Семья ли те, кто смотрит на тебя, как на ожившее проклятие? Семья ли те, кто бежит, если ты заходишь в комнату?

И тогда – она ушла.

Не в гневе. Не с криком. Просто – ушла. Сложила в узел простую одежду. И шагнула за ворота. Дом не остановил её. Дворец промолчал. Семья не позвала обратно.

Так начались её скитания.

Дороги Альтаира – пыльные, жестокие, равнодушные. Люди – такие же. Она прятала свою магию, прятала себя, училась быть никем. И всё же… её шаги вели не случайно.

Город мёртвых.

Она не помнила, как оказалась там. Улица – пыльная, кривобокая, как забытая кукла. Заброшенный участок – старое кладбище, сползшее в овраг. Сухая трава, каменные плиты, изломанные кресты. Место, куда никто не заглядывал. Ни дети, ни старики. Только она. Потому что здесь было тихо. Потому что никто не гнал её прочь.

Ей было восемнадцать. Дождь шел моросью. Пальцы дрожали. Она убежала из очередной ночлежки. Мужчина, у которого она пряталась последние дни, попытался дотронуться до неё не так. Она ударила его. Он не ожидал. Адалия бежала.

И пришла сюда. Сел на каменную плиту. Обняла колени. Слёзы жгли.

– Ты чудовище, – прошептала она себе. – Никто тебя не любит. Никому ты не нужна. Голос отца в голове. Голос Лейлы. Голос матери, которого она никогда не слышала – но всё равно винила.

И в этой тишине…Что-то ответило.

Ветер стих. Земля под ногами затрепетала. Сначала – едва слышно. Как будто кто-то постучал снизу по крышке гроба. Раз. Два. Три.

И потом – всё началось.

Камни разлетелись. Земля вздыбилась. Скелеты, кости, прах – всё это взмыло в воздух, как будто танцевало. Словно песня, рождённая из боли, из утраты, из проклятого одиночества, – нашла свой хор.

Они поднимались. И смотрели на неё пустыми глазницами. Не с гневом. Не с голодом. А с… признанием. Как будто давно ждали.

Как будто знали её имя.

Люди прибежали с криками. Кто-то начал звать жрецов. Кто-то – солдат. Адалия не двигалась. Она не понимала, что сделала. Не осознавала, что теперь её имя войдёт в шёпот. Что город мёртвых ожил, потому что её сердце раскололось на части.

Это стало поворотной точкой. После этого её стали искать. После этого отец прислал посланника с письмом: «Ты – моя ошибка. И моё творение. Возвращайся».

Она не вернулась. Но письмо спрятала. Словно змеиную кожу. Словно доказательство того, кем она

Глава восьмая: «Темница для призраков»

Она вышла из Лабиринта – и не оказалось света. Только тишина. И женщина.

Старая, согбенная, с кожей, как сморщенные страницы древней книги. В её глазах отражались города, что ещё не были построены, и руины тех, что канули в забвение.

«Ты прошла сквозь память. Но поняла ли ты, кем была?»

Голос её был шёпотом дождя, падавшего на пепел.

– Загадка, – сказала старуха. – Один ответ. Один шаг дальше. Слушай:

Что рождается в страхе, живёт в крови. Что цветёт в гневе и умирает в предательстве?

Адалия закрыла глаза. Пламя, слёзы, мать, сестра, крик. Служба, убийства, песни.

– Любовь, – прошептала она. – Это любовь. Ложная. И всё же настоящая.

Старуха кивнула. И исчезла.

Адалия шагнула вперёд – и оказалась в зале, где впервые увидела его.

Инсар.

Второй принц. В глазах – небеса, в голосе – правда. Но ложь текла по его венам, как яд.

Ей было восемнадцать. И она поверила. Или захотела поверить, что он видел в ней не только оружие.

Он говорил: – Только ты. Только с тобой я смогу. Я верю тебе, Адалия.

Она верила. Ради него – устраняла недовольных. Стирала роды, города, наследия. Поднимала мёртвых, чтобы сокрушить живых. Восемь лет. Восемь лет в крови и песнях.

А он улыбался.

Но перед смертью король отдал трон не Инсару, а Устину – первому принцу.

Устин был иным.

Он не боялся её. Не презирал. Был добр, молчалив, справедлив.

Его супруга – молодая королева, любимая народом. На восьмом месяце беременности. Снежная, как свет.

Они не были её друзьями. Но не были и врагами.

Когда Инсар пришёл, он плакал.

– Я должен стать королём. Ради нас. Ради тебя. Убей их, Адалия. Прошу. Я всё сделаю для тебя. Станешь моей женой. Только избавь нас от них.

Пять лет до этого он называл её невестой. И никогда не сделал шаг дальше слов.

В ту ночь она вошла в покои короля.

Королева спала.

Но король – ждал.

Он посмотрел на неё – и не было в его взгляде страха. Только усталость и просьба.

– Пощади её. Убей меня, если хочешь. Но не трогай её. Мы никогда не были к тебе жестоки. Позволь хотя бы на прощание быть человеком.

И что-то в ней оборвалось.

Она спасла королеву. Помогла сбежать. Убила короля – и рядом с ним оставила тело служанки, похожей на беременную королеву.

Народ оплакал троих: короля, королеву и нерождённого наследника.

А на трон взошёл Инсар. Он не взял её в жёны. Он взял её в цепи. Обвинил. Предал. Посадил в темницу.

Пламя ещё не коснулось её кожи. Оно было лишь предчувствием, сладостным обещанием конца. До этого был путь. Кровь. И тишина. Её схватили на рассвете. Без сопротивления. Без заклинаний. Она просто стояла, босая, на пепелище покоев короля, когда стража вбежала. Мечи, крики, страх – всё это было не о ней. Она смотрела на дрожащие руки, пахнущие медью и полынью, и в пальцах её ещё чувствовался вес сердца. Того самого, что затихло под её прикосновением, когда она нашептывала вечный сон.

Антимагические оковы сомкнулись, металл пронзил её плоть, будто клеймо. Они жгли, как ирония. Та, что начиналась у трона, укрытого тенями мёртвых.

Она не произнесла ни слова.

Темница встретила её сыростью и цепями. Ночью пришли палачи. Тело кричало, но душа молчала. Вся её сила – была отнята: кляп, словно саван во рту, клинок, железо.

А потом – скрип двери. Легкий запах цветов. Смесь жасмина и тлена – как в ту ночь, когда умерла её няня.

И голос.

– Как жалко ты выглядишь, сестричка.

Лэйла. В белом. Идеальная, как всегда. Безукоризненная. Платье без единой морщинки, хотя она наверняка наблюдала, как горничные выносили «тело» королевы.

Глаза, в которых никогда не было сострадания, сияли победой.

Адалия не подняла взгляда. Только кровь капала с подбородка, разбиваясь о камни. Те самые, что помнили её голос.

– Ты ведь даже не спросишь, почему? – Лэйла уселась рядом, аккуратно поправляя жемчужное ожерелье. – Инсар… ах, как же он был прост. Мальчик, которому нужен был мяч и советник. Ты была его тенью. А я – тем, кто дергал ниточки.

Она наклонилась ближе, почти шепча:

– Все эти годы, когда ты думала, что он любит тебя… Он спал в моей постели. Просил у меня имена. Те самые, что ты вычёркивала из книг жизни. И я давала. И знаешь, ты справлялась великолепно. Ты душила, резала, хоронила. Моя маленькая марионетка.

Адалия всё ещё молчала. Только сквозь побледневшие губы прошёлся выдох – обрывок фразы, которую так и не договорила.

– Ты надеялась на свадьбу? – голос Лэйлы стал высокомерным, как у учительницы, ломающей грифель об ошибку. – Ты, дочь грязной служанки? Ты думала, что я позволю тебе стать королевой?

Она встала. На губах – улыбка, точёная, как нож.

– Знаешь, почему твоя мать умерла в ту зиму, когда тебе было десять? Почему твоя няня захлебнулась собственной кровью? Почему каждый, кто любил тебя, становился строкой в твоём свитке смерти? Это была я. Они слишком заботились о тебе. А я не могла этого вынести.

Она остановилась у двери, бросив последний взгляд:

– Ты никогда не была мне сестрой, Адалия. Ты – пятно на моём полотне. И завтра, идя на костёр, знай: я – ткач твоей судьбы.

Где-то внутри что-то оборвалось. Последняя нить, звеневшая именем «семья».

Адалия подняла голову и впервые за всю ночь – заплакала. Слёзы растворяли кровь на губах, смывая вкус несложившихся слов.

Мир содрогнулся. Темница исчезла, как мираж, осыпаясь пеплом. Крик толпы обратился эхом, застывшим между мирами. Пламя погасло, и чёрное пламя Безвременья вновь обвило её. Она стояла – целая. Одежда её была нетронута, кожа – гладкая, а песок в сердце вновь отсчитывал мгновения. Перед ней снова стояла дверь. Деревянная, старая, с рунами, вырезанными неведомой рукой. От неё пахло дождём, металлом и кровью. А за дверью… за дверью шёл дождь. Она слышала его. И шаги. Чьи-то шаги, знакомые до боли.

Глава девятая: «Где пепел становится исповедью

Город молчаливых

Свет уходил ввысь тонкими струйками, как будто сам воздух выдыхал воспоминания. Перед Адалией раскинулся мёртвый город – улицы, выложенные пеплом; дома, где сквозь стены сочились слёзы. Ни звука, ни ветра, только предчувствие боли.

Она шагнула внутрь.

Сначала – пустота. Потом тени. Они не нападали. Они ждали.

– Ты пришла, – сказал первый. Голос был узнаваем. Генерал Тарвин, тот, чьё королевство Адалия сожгла во имя любви. Он держал руку на груди – там, где когда-то торчал обугленный осколок её магии.

– Адалия из праха, – прошептала молодая женщина, жрица из Тарвина, – ты попросила нас не молиться. Мы замолчали. И ты пришла.

Детский голос дрогнул: – Мама не успела закрыть дверь… Было жарко. Потом темно…

Адалия сделала шаг назад. Но город оживал.

Из каждого дома – фигуры. Обугленные. Прозрачные. Бледные. Их было много. Слишком много. Лица забытые. Голоса затерянные. Она не помнила всех по именам – но они помнили её.