В ритме трёх сердец

Глава 4. Цена огня

Утро стучалось в ставни ледяными пальцами, но в избушке, где тёплым комком сопела Фрося, у самого сердца Кати теплился стеклянный конёк – её тихий, нерушимый маяк в надвигающейся мгле.Катерина погасила огонь. Тихонько, чтобы не встревожить кошку, прошла в комнату. Спать хотелось неимоверно. В этот момент все знания, полученные за последние дни, навалились на её плечи мёртвым грузом.Сон был неспокойным, девушка металась по кровати, периодически вскрикивая. На лбу выступили холодные капли пота.Фроська пыталась разбудить хозяйку, громко, почти истошно мяукая, тыкалась головой в девушку, трогала лапкой. Ничего не помогало. И тогда кошка запрыгнула ей на грудь, легла, мурлыча, в районе сердца. Катя притихла, её дыхание выровнялось.***Девушка шла сквозь летний лес. Вокруг щебетали птицы цвета лимонной корки и солнечного блика, летали бабочки. Она ступала по мягкой траве, пожелтевшей и выгоревшей на солнцепёке, будто отлитой из старого золота. Огромное медовое солнце смотрело на неё, одаривая своим теплом.Цели не было, Катя просто шла, любуясь природой.И тут лес начал редеть. Деревья становились кривыми, их кора покрылась грязными пятнами. Солнце спряталось за тучами. Девушку окутала мгла. Бежать от неё было некуда. Пение птиц не прекратилось, но это уже был не просто щебет:Раз, два. Раз, два, три.Кате лиса не найти.Ждёт всех смерть впереди,Этот мир уж не спасти.Сердце девушки болит,Свеча больше не горит.Солнца лучик ты поймай,Ёлку ею заполняй.Оторви одну иголку,Понадобится кусок шёлка.Найди тёплое воспоминание,Зимних улиц похолодание.Не забудь любви частицу,У умерших возьми землицу.Слезу горя собери,В горшочке глиняном вари.Свече дай в вареве тонуть.Зажжётся свет, укажет путь.Спасёшь народ, волшебный и простой.Но знай, сама уйдёшь ты на покой.Катю замутило. Что же это, птицы предсказывают её будущее? Что за свеча?Серые вихри оплели её, начали душить. Она металась, пыталась вырваться, когда резко почувствовала жар в груди.Открыла глаза. Сон. Это всего лишь сон. На её груди лежала Фрося и смотрела на неё обеспокоено.***Утро было ясным, морозным, но свет солнца, бивший в окно, казался Кате холодным и бездушным. Слова птичьего пророчества стояли в ушах навязчивым, чётким стихом. "Свеча больше не горит". Значит, нужно отлить новую, решила она. Сидела за столом, перед ней лежал клочок бумаги, на котором старательно выводила угольком из печи строки из сна. Своими руками. В этом был смысл, она чувствовала кожей. Волшебство не покупается на базаре, оно рождается из усилия души, из терпения пальцев, из слияния намерения и действий. Творец, даже самый малый, в миг творения уподобляется тем силам, что когда-то выткали мир из пустоты и холода. И раз она, Катерина, должна была чинить дыру в мироздании, то и творить следовало с тем же благоговением, с каким, должно быть, творили боги.Список ингредиентов был странным, почти бессмысленным на первый взгляд. Но Катя понимала: магия живёт в деталях, в связях между вещами. Каждый пункт – не просто предмет, а символ, носитель памяти или чувства.Она принялась собирать их, будто собирала рассыпанные бусины для ожерелья, которое должно было спасти мир."Солнца лучик ты поймай, ëлку ею заполняй". Ёлочка стояла теперь в углу горницы, наполняя дом терпким, смолистым духом. Катя дождалась высокого полуденного солнца, когда свет, жёсткий и янтарно-ясный, ударил в маленькое, заиндевевшее окошко и упал на бревенчатую стену ослепительным золотистым пятном. Этого было мало. Луч нужно было не поймать, а направить. Она вспомнила о старом мамином ручном зеркальце, что лежало в том же сундуке с игрушками. Девушка взяла его. Катя долго ловила отражением упрямый солнечный зайчик, пока не поймала. Дрожащей от сосредоточенности рукой она направила световую дорожку через всю горницу, через пыльный воздух, через тени, на пушистую макушку ёлки. И случилось чудо. На мгновение вся ёлка изнутри вспыхнула сотнями крошечных солнц. Каждая иголка засияла жидким золотом, каждая смолистая капля стала прозрачным янтарём. Свет был живой, звонкий, он затопил комнату тёплым сиянием, отбросив призрачные тени в углы. Катя ахнула, ослеплённая. А потом – погас. В горнице снова стало привычно сумрачно.На самой макушке одна-единственная иголка продолжала светиться. Не гореть огнём, а светиться изнутри ровным, тёплым, золотистым сиянием, как крошечный светлячок, застрявший в хвое. Это был солнечный свет, прирученный её волей, пойманный зеркалом памяти и вплетённый в дерево. С благоговением она протянула руку и осторожно, чтобы не спугнуть чудо, отломила ту самую, светящуюся иголку. В её ладони она была тёплой, почти горячей, и пульсировала едва уловимым живым светом. Это был не просто ингредиент. Это был первый, самый важный признак того, что затея может удаться."Оторви одну иголку. Понадобится кусок шёлка". Иголка была. Со шёлком сложнее. Богатых тканей в её сундуке не водилось. Но она вспомнила. В коробе с игрушками, под слоем ваты, лежала старая, истрёпанная рождественская звезда, сшитая когда-то матушкой из лоскутков. И один из лоскутков был шёлковым, цвета бледного шафрана, выцветшим от времени. Катя отпорола его крошечными ножницами. Ткань была тонкой, почти невесомой, шуршала, как шёпот прошлого."Найди тёплое воспоминание". Это было не на полке и не в сундуке. Это было внутри. Она села у печи, закрыла глаза и искала в памяти самое тёплое. И вспомнила: вечер, она маленькая, сидит у отца на коленях, а он, пахнущий дымом и деревом, одной рукой держит её, а другой водит её собственной ладошкой по шершавой странице книги: "Аз-буки-веди…". Его низкий голос, её чувство полной защищённости. Это воспоминание она "положила" в сложенный треугольником шёлк."Зимнего улиц похолодание". "Похолодание" – это не просто мороз. Это резкая перемена, стужа, врывающаяся в тепло. Она вышла на улицу и встала на том самом месте, где метель когда-то сорвала с неё платок. Подняла лицо к небу, вдохнула ледяной воздух, и в тот миг, когда порыв ветра обжёг щёки, она ловко подставила сложенный шёлк. В него приземлилась снежинка. Она не растаяла и осталась лежать поверх дымки воспоминания. "Не забудь любви частицу". Фроська, свернувшаяся на печи, лениво открыла один глаз, её жёлтый взгляд был полон сна. Катя подошла, присела рядом и просто погладила её, от макушки до кончика хвоста, вкладывая в это движение всю свою нежность к этому пушистому, ворчливому существу, которое делило с ней одиночество. С кошачьей шерсти, что осталась на её пальцах, она аккуратно сняла один-единственный, самый мягкий и тонкий волосок тёплого песочного оттенка. Частица любви, тихой и повседневной. "У умерших возьми землицу". Это было тяжелее всего. Она надела валенки и пошла на деревенское кладбище, к двум холмикам под общей берёзой. Не молилась, боясь обронить слëзы, они были не нужны. Просто наклонилась и, содрав промёрзший снежный наст, зачерпнула щепотку мёрзлой земли. Не просто земли, а земли с их могил. Прах и память. Основа, к которой всё возвращается."Слезу горя собери". Слёзы пришли сами, как только она вернулась в тишину избы и положила щепотку земли на стол. Они накатили, горячие и солёные, когда она думала о нём, о лисе, втянутом в пучину, о родителях, о своём возможном "уходе на покой". Она поднесла к щеке маленькую стеклянную стопку, куда когда-то мама капала валерьянку, и поймала в неё одну, самую горькую слезу, прозрачно-янтарную на свету.Всё было собрано. Теперь – горшочек глиняный.У неё была маленькая, кривоватая кринка для сметаны, слепленная когда-то деревенским гончаром. Она вымыла её до скрипа.Ритуал начался на рассвете следующего дня. Катя растопила печь. Поставила кринку на край лежанки, где жар был более мягким. Всё по порядку. Сначала в кринку упала слеза, потом – землица. Они встретились с тихим шипением. Потом она положила шёлковый свёрточек со всем, что в нём было: иголкой, солнечным лучом, воспоминанием, снежинкой, кошачьим волоском.Потом взяла старую оловянную ложку и начала медленно, по часовой стрелке, помешивать эту странную смесь. Не варила в прямом смысле, а томила, настаивала на тихом жару печи. И при этом шептала. Не заклинание, а просто рассказывала: о доме, о лесе, о платке в метели, зелёных глазах во тьме и о своём страхе и своей надежде.Процесс занял несколько часов. Фроська чихнула и ушла в другую комнату. А Катя сидела и мешала, чувствуя, как в её руках, в этом простом движении ложки, рождается нечто большее, чем сумма частей. Она, Катерина, сирота с окраины, становилась творцом. Она соединяла память и чувство, землю и небо, холод и тепло, жизнь и смерть – в единое целое. Разве не из такого же сплава когда-то создавались миры?Девушка взяла длинный, чистый льняной фитиль, который когда-то пряла её мать, и обмакнула его в густую тёмную массу. Потом ещё, и ещё. Слой за слоем, медленно, терпеливо, она наносила варево на фитиль, формируя толстую, неровную свечу. Цвет у неё получился глубокий, землисто-жёлтый, с мелкими вкраплениями – будто звёздная пыль в сумерках. Она держала её в руках, тяжёлую, тёплую. Это был не ключ и не амулет. Это был маяк, сплетённый из самой сути её мира. И тепло, исходившее от него, было не теплом огня, а теплом сотворённого чуда – самого первого и самого важного на свете.Сердце билось гулко и тревожно. Всё было сделано по вещему сну. Почему же она сомневается?Она поставила свечу на стол, чиркнула зажигательной спичкой. Огонёк задрожал в её пальцах ярко-жёлтым язычком. Поднесла к фитилю. Ничего. Совершенно ничего. Фитиль даже не обуглился, будто был не из льна, а из камня. Катя задула спичку, попробовала ещё раз. И ещё. Тишина. Только треск горящей спички и запах серы.Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Все эти сборы, надежды, весь этот титанический труд души – и вот, ничего. Просто комок воска и пепла. "Всё зря", – прошептали губы.В чувствах, от бессильной досады, она ударила по столу маленьким сжатым кулачком. Удар пришёлся вскользь, рука соскользнула и напоролась на лезвие забытого на столе кухонного ножа. Острая, яркая боль пронзила подушечку указательного пальца.– Ай! Вот растяпа! – вырвалось у неё, больше от досады, чем от боли.Она подняла руку, чтобы разглядеть ранку. Капля набухла и повисла на кончике пальца. И в тот самый миг, когда она потянулась за тряпицей, тяжёлая капля сорвалась вниз.Она упала не рядом, не мимо. Она упала точно на верхний срез свечи. Капля крови не растекалась, она впиталась мгновенно. А потом из этого пятнышка вырвалось пламя. Не маленький робкий огонёк, а высокое, ровное, ярко-жёлтое пламя. Оно не колебалось от сквозняка, горело неестественно прямо, как столп. И от его вершины, из самого кончика языка огня, потянулась вверх, а затем изогнулась и устремилась в сторону двери тончайшая золотая нить. Она была едва видимой, как паутинка в луче солнца, но абсолютно реальной. Катя видела, как она дрожит в воздухе, чувствовала её тепло, а Фроська, внезапно ощетинившись, следила за ней взглядом, поводя ушами.Путь. Это был путь.Сердце Кати ёкнуло, ужас и ликование столкнулись в груди. Она, не раздумывая, схватила свечу и пошла за нитью, как марионетка за своей ведущей струной. Нить вела через горницу, мимо насторожившейся Фроси, прямо к тяжелой входной двери.Катя распахнула её. Ледяной ветер ударил в лицо, но золотая нить не дрогнула. Она шла от её порога через заснеженный двор, через калитку и дальше, в чёрную пасть леса, теряясь в глубине между мрачными елями. Туда. В непроглядную темень, в логово метели, в самое сердце наступающей пустоты.Девушка стояла на пороге, сжимая в одной руке пылающий артефакт, а другой прижимая к груди истёртый платок. Палец пульсировал лёгкой болью.—Разберусь с этим потом, – прошептала она в ночь, и голос её звучал твёрже, чем она сама ожидала. – Главное, я знаю: она работает.Цена огня – это капля её крови. Она сделала шаг назад, в тепло избы, и плотно прикрыла дверь, но образ той золотой нити, уходящей в тьму, теперь навсегда горел у неё перед глазами ярче любого пламени. В ногах у неё, переминаясь с лапки на лапку, кружила Фроська, будто спрашивая: "Что теперь?". Теперь у неё был не просто маяк во тьме. У неё был компас, и он показывал дорогу в самое пекло. Оставалось только собраться духом и сделать первый шаг, но это уже будет завтра.