Алиби из прошлого

– Странно, – вдруг сказала Лена, нахмурившись.

Мальцев повернул к ней голову. – Что?

– Куртка.

Сердце Мальцева дрогнуло, сделав один тяжелый, гулкий удар.

– Какая куртка?

– Ну вот, смотрите. – Она взяла мышь, увела курсор. – Первый день. Он на мосту. Небо ясное, светит солнце. На нем куртка. Второй день. Улица. Небо затянуто, вот тут, в углу, видно – лужи на брусчатке. Был дождь. На нем та же куртка. Третий день. Он в кофейне. За окном – опять солнце. И опять она. – Лена пожала плечами. – Я, когда путешествую, даже в самой любимой куртке… Ну, если она промокла, я ее сушу. Или переодеваюсь. А тут три дня, разная погода, а он как приклеенный. Как будто у него гардероб из одной вещи. Или… как будто все эти фото сделаны в один день.

Мальцев молчал. Он смотрел на нее, а потом на экран. Молодой, цифровой мозг уловил то, что он чувствовал кожей, но не мог облечь в аргумент. Для нее это было нестыковкой в поведенческом паттерне, сбоем в алгоритме соцсетей. Для него – запахом лжи.

– Погода, – прошептал он. – Нужны точные данные о погоде в Праге на эти даты.

– Минутку, – Лена уже лихорадочно застучала по клавиатуре своего ноутбука. Экран осветил ее сосредоточенное лицьо холодным синим светом. – Есть архивы. С фото-привязкой по времени. Вот… понедельник. Солнечно, +12. Вторник… утром дождь, +8, к вечеру прояснилось. Среда… переменная облачность, +10.

Она переключалась между окнами, сверяя время публикаций снимков с погодными сводками. Мальцев следил за ее пальцами, за быстрым, уверенным движением. Она жила в этом потоке данных, как рыба в воде.

– Вот, – она остановилась. – Вторник, 21:07. Его фото уличного кафе. По погоде – дождь должен был только что закончиться. На фото – сухой асфальт. Ни одной лужи в кадре. И… смотрите на его волосы. Совершенно сухие. Не взъерошенные от влаги. Ничего.

– Увеличение, – скомандовал Мальцев. – Максимальное.

Лена увеличила фрагмент с волосами Волкова. Пиксели поплыли, изображение распалось на квадратики. Но было видно: волосы лежали идеально, как после стрижки и укладки. Ни единого намека на влажность.

– Может, он под навесом сидел? – осторожно предположила Лена.

– Где тени? Где граница света? – Мальцев тыкнул пальцем в экран. – Солнце тут, сбоку. Тень падает так. Он сидит полностью на солнце.

Он откинулся на стуле. В груди разгорался слабый, но упрямый огонек. Трещина. Первая, микроскопическая трещина в монолите. Не в данных, а в физике. В том, как свет падает на волосы, как влага испаряется с камней. В том, что нельзя подделать, не будучи Богом погоды.

– Распечатай все фото. Самые высокие разрешения, какие есть, – сказал он, вставая. Кости хрустели. – На бумаге. Мне нужно смотреть на бумаге.

Лена удивленно взглянула на него, но кивнула. Принтер в углу комнаты захрипел, заскрежетал и начал выплевывать листы. Бумага пахла озоном и тонером. Мальцев собрал стопку, еще теплую, и разложил на большом столе, отодвинув все в сторону. Он включил настольную лампу. Теплый, желтоватый свет вырвал из мрака кусок стола и яркие, глянцевые отпечатки.

Он взял лупу – старую, с деревянной ручкой, реликвию еще от его наставника. Пригнулся над фотографией с барменом. Кофейня. Кирпичная стена. Волков за ноутбуком. Бармен у стойки. Улыбки.

Лупа ползла по изображению сантиметр за сантиметром. Он изучал текстуру кирпича, блики на стекле бокала, морщинки в уголках глаз бармена. Искал швы, несовпадения света, следы клонирования в фотошопе. Ничего. Работа была ювелирной. Если это был монтаж, то автор – гений.

Его взгляд скользнул мимо главных объектов, ушел на периферию кадра. В глубине, за стойкой, было зеркало. В нем отражалась часть зала, окно, уличная витрина напротив. Он придвинул лупу ближе. В отражении в зеркале, на той самой уличной витрине, должен был быть чешский текст. Вывеска. Реклама.

Пиксели на пределе увеличения расплывались в абстрактную мозаику. Но контуры букв угадывались. Он щурился, водил лупой. Мозг, настроенный на кириллицу с детства, пытался собрать узор в знакомые очертания. И собрал.

Это было не слово. Скорее, часть слова. Две-три буквы. Но они были абсолютно, несомненно знакомы. Не латиница с диакритическими знаками. Не готический шрифт. Это были обычные, современные, славянские буквы. Возможно, «КОМ»… или «ПРО»… Что-то вроде того. Контекст терялся в размытости, но факт был подобен удару током.

Вывеска на кириллице. В самом центре Праги. В старом городе. Возможно ли? Теоретически – да, для туристов из России. Но в таком месте? На витрине, отражающейся в зеркале дорогой, аутентичной кофейни? Это резало глаз как инородное тело.

– Лена, – голос у него сорвался, стал хриплым. – Сюда. Смотри.

Она подошла, наклонилась. Он показал пальцем.

– Что это?

Она всматривалась, морща лоб. – Отражение. Витрина. Текст…

– Буквы. Какие?

Лена замолчала. Она смотрела дольше, ее глаза, привыкшие сканировать информацию, медленно фокусировались на аналоговой загадке.

– Боже… – выдохнула она. – Это… «…ММУНИКАЦ…» Кажется. «Коммуникации»? Что-то такое. Кириллица.

Они подняли глаза друг на друга. В тусклом свете лампы их лица были похожи на маски из театра теней. В воздухе повисло тихое, почти священное потрясение. Идеальное алиби только что икнуло. Один пиксель в миллиарде других оказался не на своем месте. Крошечный, ничтожный дефект, который переворачивал все.

– Это может быть русский магазин для туристов… – начала Лена, но голос ее был неуверенным.