Последний сеанс

Это была уже не просто комната. Это был механизм. Каждый предмет, каждый оттенок, каждый источник света – все было частью тщательно выверенной системы, цель которой – усыпить бдительность сознания, размягчить волю, открыть дверь. Кожаное кресло, все еще отмеченное мелом контура, где сидел Вольский, стояло чуть в стороне от центра, будто отползло в испуге. Его пустота была красноречивее любого присутствия. Маркова подошла, обошла его, смотря на то место, где сидел терапевт. Отсюда, с его позиции, кабинет представал иным. Он не был симметричным. Книжные шкафы образовывали глухую, надежную стену справа. Слева – более открытое пространство с камином и картинами. Взгляд пациента, сидящего в кресле, естественным образом скользил к камину, к часам, к плавным линиям абстрактной статуэтки на столе. Все было направляющим, фокусирующим. Даже паркетные доски, если присмотреться, лежали так, что словно вели взгляд от двери к креслу.

Она присела на то самое место, где сидел Вольский. Кожа холодная, податливая. Отсюда было видно все, и в то же время ощущалась странная защищенность, уютная изоляция. Идеальная позиция наблюдателя. Или режиссера.

Ее размышления прервал легкий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла Алиса Георгиевна Вольская. Она несла себя, как драгоценный сосуд – плавно, без суеты, каждое движение выверено и экономно. На ней было простое черное шерстяное платье, жемчужная нитка на шее. Ее красота была холодной, высеченной из мрамора, и горе, если оно и было, пряталось где-то в глубине, за непроницаемым взглядом серо-голубых глаз.

– Елена Сергеевна, – голос был тихим, ровным, без дрожи. – Я видела, вы приехали. Могу я чем-то помочь?

Маркова встала.

– Я просто еще раз осматриваю место. Может, что-то упустили. Вы не против?

– Конечно нет. – Алиса Георгиевна сделала несколько шагов вглубь кабинета, ее взгляд скользнул по креслу, по пятну на ковре (его уже вычистили, но тень от него осталась, как шрам), по книжным шкафам. – Аркадий любил этот кабинет. Говорил, что здесь его вторая лаборатория.

– Лаборатория? – переспросила Маркова.

– Он был исследователем. В душе. Пациенты для него были не только страдающими людьми, но и… феноменами. Загадками, которые нужно решить. – В ее голосе не было осуждения, лишь констатация факта.

– Это не мешало ему помогать?

– Напротив. Он считал, что только глубокое понимание механизма может привести к настоящему исцелению. Но… – она запнулась, впервые за весь разговор ее уверенность дала микроскопическую трещину. – Иногда его любопытство брало верх над осторожностью. Он забирался слишком далеко.

– В каком смысле?

Алиса Георгиевна повернулась к ней, и Маркова увидела в ее глазах не горечь, а нечто более сложное – смесь уважения и старой, затаенной обиды.

– В смысле границ. Он стирал границы. Между терапией и экспериментом. Между помощью и… созерцанием. У него был один пациент, несколько лет назад. Сложный случай. Диссоциативное расстройство. Аркадий мог часами рассказывать о нем, о том, как пластична его психика, как в ней можно создавать целые миры. Он был увлечен. Слишком. Потом был скандал. Пациент прервал терапию. Аркадий был расстроен, но не как врач, а как ученый, у которого отняли самый интересный образец.

– Вы помните имя этого пациента?

Вдова медленно покачала головой.

– Нет. Аркадий никогда не называл имен дома. Конфиденциальность. Но он говорил о нем под кодом. «Зеркало». Потому что, говорил он, в этой психике все отражается и искажается удивительным образом.

Маркова запомнила это слово. «Зеркало». Оно повисло в тихом воздухе кабинета, обретя вес.

– В последнее время он был чем-то озабочен? Беспокоился?

Алиса Георгиевна задумалась.

– Последние месяца два… да. Он стал более замкнутым. Часто засиживался здесь допоздна, работал с архивами. Говорил, что наткнулся на «эхо старой ошибки». Но что имел в виду – не объяснил. Считал, что это его профессиональная ответственность, и не хотел меня грузить. – Она вздохнула, едва слышно. – Теперь я понимаю, что, возможно, он сам чувствовал угрозу. Но он никогда не просил о помощи. Он верил, что контролирует ситуацию. Всегда.

Она поправила жемчуг на шее, жест бессознательный, защитный.

– Если вам больше ничего не нужно, я оставлю вас. Личные вещи Аркадия я уже собрала. Если понадобится доступ к его домашнему компьютеру – пожалуйста.

– Спасибо, – кивнула Маркова.

Алиса Георгиевна вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя легкий шлейф дорогих, холодных духов – не тех, что искал Коваль.

Маркова снова осталась одна. «Эхо старой ошибки». «Зеркало». Она подошла к книжным шкафам, провела пальцем по корешкам. Труды по психиатрии, нейробиологии, философские трактаты, старинные книги по оккультизму. На полке, почти на уровне глаз, стоял ряд толстых, кожаных тетрадей – рукописные журналы Вольского. Она взяла последнюю, датированную текущим годом. Листала страницы, исписанные аккуратным, убористым почерком. Записи были фрагментарны, с использованием множества сокращений и условных обозначений. Имена пациентов заменены на буквенно-цифровые коды. Она искала упоминание Коваля. Нашла: код «К-42». Описание сеансов, прогресс, наблюдения. И снова – пометки о «пластичности», «глубине погружения», «необходимости осторожности с импринтингом».

И вот, почти в конце, за месяц до убийства, запись, которая заставила ее замереть.

«Контрольная точка: Зеркало. Активность отмечена. Эхо стабильно, резонанс нарастает. Нужно проверить калибровку. Опасность обратной проекции. Встреча с С. запланирована на 18.00, обсудить демонтаж. Если откажется – придется чистить вручную. Риск высок. Этический тупик.»

Сердце Марковой забилось чаще. «Встреча с С.». Семенов? Возможно. «Демонтаж». «Чистить вручную». Это звучало как план действий, и звучало тревожно. Что за «эхо»? Что за «обратная проекция»?

Она услышала робкий скрип приоткрывающейся двери. В проеме стояла Виктория. Девушка выглядела постаревшей на десять лет, темные круги под глазами, руки стиснуты в замок перед собой.

– Елена Сергеевна… я могу?

– Войдите, Виктория.

Девушка вошла, осторожно закрыла дверь. Она не смотрела по сторонам, будто боялась встретиться взглядом с призраком.

– Я… я кое-что должна вам отдать. – Ее голос дрожал. – Доктор… он доверял мне. Он говорил, что если с ним что-то случится… нет, не так. Он говорил, что в нашей работе всегда есть риск непредвиденных реакций. И что нужно иметь точную запись всего. На случай… для защиты. И его, и пациента.

Она судорожно порылась в кармане кардигана и вынула маленькую металлическую флешку на тонкой серебряной цепочке.

– Это ключ. Программный. К его личному архиву. Все аудиозаписи сеансов, его расшифровки, личные пометки. Все зашифровано. Пароль… пароль – название его первой опубликованной статьи на английском. Я написала на бумажке.

Она передала флешку и смятый клочок бумаги. Маркова взяла их. Флешка была теплой от ладони девушки.

– Почему вы не отдали это сразу? Ларину?

Виктория покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

– Инспектор… он не понимает. Он думает, доктор был шарлатаном или… что он сам виноват. А архив… это святое. Это наследие. Доктор не хотел бы, чтобы его вырывали из контекста, тыкали в него пальцами. Но вы… вы вчера спрашивали про запах. Вы увидели. Вы ищете не только то, что на поверхности. Поэтому я… я рискую.

– Рискуете?

– Я нарушаю инструкции доктора. Он говорил, что архив – только для него и для… для высшего этического совета, если что. Но совета нет. А убийца, может, на свободе. – Она вытерла ладонью щеку. – Найдите правду. Но, пожалуйста… будьте осторожны с тем, что там найдете. Некоторые вещи… они как хирургические инструменты. В руках профессионала они лечат. В чужих – калечат.

Виктория повернулась и почти выбежала из кабинета.

Маркова зажала флешку в кулаке. Острый край пластика впился в ладонь. Теперь у нее был ключ. К лабиринту. И предупреждение.

Она вернулась в прокуратуру ближе к вечеру. В своем кабинете, при синем свете монитора, она вставила флешку. Потребовалось несколько попыток, чтобы запустилась специальная программа-дешифратор. Пароль сработал. На экране возникло окно с древовидной структурой папок. Каждая папка – код пациента. Она нашла «К-42». Внутри – аудиофайлы с датами и странные текстовые файлы с расширением .log.

Она открыла последний аудиофайл, датированный днем убийства. Нажала play.

Сначала тишина, потом легкий шорох, скрип кресла. И голос. Бархатный, спокойный, текучий. Голос Вольского.

*«…и с каждым выдохом вы погружаетесь глубже, в приятную, теплую тяжесть… звуки вокруг становятся далекими, неважными… есть только мой голос… и ваше дыхание…»*