Игра в прятки с тенью

Ветер снаружи стих. Наступила та мертвая, предрассветная тишина, когда кажется, что весь мир замер в ожидании. Горский сидел среди разбросанных бумаг, между прошлым и угрожающим настоящим, и чувствовал, как старые, полузабытые тени в углах комнаты становятся плотнее, зримее. Они шептались. Перешептывались с той тенью, что пришла в белом конверте.

Игра началась. И первым ходом противника было – заставить его открыть этот сундук. Вытащить на свет старые кости. Он это сделал. Он уже в игре.

Он потушил лампу. В наступающих сумерках только белый лист его тетради тускло светился на столе. И под половицей, в темноте, лежало молчаливое эхо – первое послание, первый шаг из небытия. Он ждал следующего. И ненавидел себя за это ожидание.

Правила игры

Прошло восемнадцать дней. Восемнадцать дней, которые Горский пытался заполнить монотонным, почти механическим трудом. Он колол дрова – тяжело, до седьмого пота, пока мышцы не горели огнем, заглушающим мысль. Чистил крышу от опавшей хвои и мха. Ходил за водой к колодцу, чувствуя, как ледяная рукоятка ведра впивается в ладони. Он пытался убежать в физическое истощение, но тишина между ударами топора теперь была наполнена навязчивым, назойливым гулом ожидания. Он ловил себя на том, что взгляд его сам по себе скользит к тропинке, по которой должен был появиться почтальон. Он ненавидел эту свою настороженность, эту подспудную готовность.

День приезда почты снова был серым и мглистым. Снег, обещанный Виктором, так и не выпал, но воздух был насыщен его холодным, металлическим предчувствием. Горский стоял у калитки, курил, и дым стелился по земле, не желая подниматься в неподвижную, тяжелую высь. Уазик, как призрак, выполз из-за поворота. Виктор, не глядя, протянул ту же пачку: газеты, реклама. И на самом верху – тот же белый, шершавый прямоугольник.

На этот раз Горский не замер. Он просто взял его, кивнул, и быстро повернулся к дому. Рука сжимала пачку так крепко, что бумага хрустела. В прихожей он сбросил все на лавку, кроме конверта. Нес его в комнату, как мину, ощущая каждый шаг по скрипящим половицам.

Он сел за стол, не снимая телогрейки. Холод снаружи будто прилип к нему, смешавшись с внутренним ознобом. Конверт был таким же: белый, плотный, с размытым штемпелем. Тот же почерк на адресе. Он вскрыл его уже без промедления, движения были резкими, почти профессиональными. Внутри – два листа. Та же машинка, тот же шрифт.

«Дело № 228/09 об исчезновении Марии Игоревны Колесовой, 19 лет, последний раз контактировавшей по телефону 3 сентября 2009 года в районе остановки общественного транспорта «Улица Маяковского». Тело не обнаружено. Приостановлено».

Горский сглотнул. Колесова. «Пропавшая». Он помнил это. Молодая девушка, студентка медколледжа. Ушла от подруги вечером и не вернулась. Массовые обыски, опросы. Ничего. Версия – либо побег, либо криминал. Склонялись ко второму, но улик не было. Совсем.

Текст продолжался, холодный и неумолимый.

«…основное внимание уделялось проверке ее окружения: друзей, сокурсников, случайных знакомых. Был отработан маршрут от остановки до общежития, протяженностью 1.2 км. На маршруте – три переулка, один заброшенный гаражный кооператив и строительная площадка (забор, ремонт теплотрассы). Осмотр площадки проводился поверхностно, в дневное время, через 48 часов после исчезновения. В протоколе указано: «Следов, имеющих отношение к делу, не обнаружено».

Здесь автор сделал паузу, пропустив строку. А потом пошел пункт, начинающийся со слова «Однако».

«Однако, на внутренней стороне бетонного ограждения строительной площадки, со стороны переулка Глухой (координаты: секция 7, плита №12), на высоте примерно 1.5 метра, присутствовало несколько высохших брызг вещества темно-коричневого цвета. Они не были замечены, так как осмотр проводился с противоположной стороны забора, а визуальный доступ сбоку был заблокирован строительным мусором (железобетонная плита, сдвинутая бульдозером за неделю до событий). Химический анализ, если бы он был проведен, с высокой долей вероятности показал бы наличие компонентов, совпадающих с лаком для ногтей марки «Coral Shine», которым пользовалась Колесова (флакон изъят из общежития, приложение «Г»). Цвет – №17 «Красное вино». Брызги могли образоваться при резком взмахе руки, например, при попытке сопротивления, если ноготь был сломан.»

Горский оторвался от текста. Его дыхание стало частым, поверхностным. Он вспомнил эту строительную площадку. Высокий синий забор. Они обошли его. Заглянули внутрь. Все было пусто, грязно. Ничего. А сбоку… сбоку действительно была гора мусора. Кто-то сказал, что там ничего нет, что это старый завал. Он поверил. Он спешил. У него было еще три дела в работе.

Он читал дальше, и каждая строчка была пощечиной.

«Второй упущенный момент: водитель маршрутного такси №147, Владимир Стасевич, совершавший последний рейс в тот вечер. В первоначальном опросном листе он указал, что никого не помнит. При повторном, более детальном допросе (который не проводился) следовало задать вопрос не «видели ли вы эту девушку?», а «кого вы видели на остановке «Маяковского» после 22:30?». Стасевич, как выяснилось в ходе частной беседы (неофициально) со своим шурином, был крайне близорук, но стеснялся носить очки за рулем. Он различал не лица, а силуэты, движения, яркие цветовые пятна. На девушке в тот вечер была кислотно-синяя куртка (изъята из шкафа). Такой цвет в темноте, под светом фонаря, он мог запомнить. Но вопрос был задан некорректно. Его память не была «разбужена».»

Кислотно-синяя куртка. Да. Он помнил эту куртку. Яркую, кричащую. Она висела в шкафу, и ее цвет резал глаз даже на фотографии. И он, он допрашивал водителя… да, допрашивал. Спрашивал стандартные вопросы. Получил стандартные отрицательные ответы. И поставил галочку.

В горле подступила тошнота. Не от ужаса, а от стыда. От непрофессионализма. Он был старшим следователем. Он должен был видеть. Должен был копать. А он ставил галочки.

И тогда пришел финальный абзац. Тот, что выжег все остальное.

«Вы потратили две недели на построение сложных версий о похищении с целью выкупа (у семьи не было денег) или о побеге к мифическому возлюбленному (его не существовало). Вы искали сложное, Алексей Сергеевич. А ответ, как это часто бывает, лежал на поверхности. Он всегда лежит на поверхности, в первом, самом очевидном, самом неудобном квадрате. Вы просто не захотели нагнуться, чтобы его поднять. Слишком устали? Слишком уверены в своем шаблоне? Или уже тогда начали бояться, что правда окажется банальной и уродливой, и не оправдает усилий гениального следователя?»

Текст оборвался. Ни подписи, ни вопроса в этот раз. Был вывод. Приговор.

Горский сидел, не двигаясь. Слова жгли сетчатку. «Не захотели нагнуться». «Слишком уверены». «Бояться, что правда окажется банальной». Это был не просто анализ. Это было проникновение. «Тень» знала не только факты. Она знала его. Знало его состояние тогда, его усталость, его профессиональную гордыню, его глухую, подспудную боязнь разочарования. Как будто кто-то стоял за его плечом все те годы и видел, что творится у него внутри. Видел лучше, чем он сам.

Он схватился за голову. Звук, похожий на стон, вырвался наружу. Это было невыносимо. Быть прочитанным, как открытая книга, каждая ошибка в которой подчеркнута красным. И этот читатель – невидим, безличен, абсолютно неуязвим.

Прошло maybe час. Свет за окном начал угасать, наполняя комнату сизыми, беспокойными сумерками. Первым движением, вырвавшим его из ступора, было потянуться к телефону. Чтобы позвонить Анне. Чтобы крикнуть: «Останови это! Найди его!»

Но он остановил себя на полпути. Его собственный приказ висел в памяти: «Забудь. Опасно». Опасность была теперь очевидна. «Тень» знала слишком много. Вмешиваясь, Анна могла наткнуться на что-то, что сделало бы ее мишенью. Нет. Этого нельзя.

Но и сидеть сложа руки он уже не мог. Зуд был сильнее страха. Ему нужно было проверить. Хоть что-то. Хоть одну деталь. Чтобы понять, насколько глубоко копает этот невидимый оппонент.

Он поднялся, прошелся по комнате. Его взгляд упал на спутниковый телефон. Нет, не Анна. Есть другой канал. Старый, грязный, ненадежный. Но именно поэтому – безопасный. Для него.

Он нашел в записной книжке, затертый до дыр, номер. Набрал. Долго ждал ответа. Потом в трубке послышались хриплые гудки, чей-то грубый окрик, шум застолья.

– Крот? – сказал Горский, понизив голос.

Пауза. Потом шум приглушили, и послышался сиплый, простуженный голос, в котором угадывалась настороженность и плохо скрываемая радость.

– Батенька? Шеф? Это вы? Голос-то ваш… Я уж думал…

– Заткнись и слушай, – отрезал Горский старым, начальственным тоном, который вернулся сам собой. – Дело Колесовой. 2009 год. Пропавшая студентка. Строительная площадка у переулка Глухого. Помнишь?