В тиши растут розы

Ирина Одарчук Паули

В тиши растут розы

Пролог

Шум – это память города. Гул машин, отдалённые голоса, навязчивый ритм чужой музыки из окна напротив. Я перестал его слышать. Или, скорее, он перестал быть фоном, превратившись в тишину – густую, тягучую, как смог. В этой тишине я жил, в ней же и работал: реставрировал старые книги в полуподвальной мастерской на краю спального района. Мир бумаги, кожи и позолоты был предсказуем, молчалив и безопасен. Он требовал сосредоточенности на крошечных трещинках, на оттенках желтизны, на почти невесомых движениях кисти. В нём не было места чему-то громкому, живому, ранящему.

Пока я не нашёл «Цветник духовный».

Это был толстый, потрёпанный фолиант в кожаном переплёте, лишённый титула и начала. Клиент – пожилой, сухонький мужчина с запахом ладана от одежды – сказал, что книга ему дорога, и попросил «вернуть ей лицо, если можно». Он не стал обсуждать цену. Когда он ушёл, оставив после себя лёгкое облачко пыли, висевшее в луче света от единственной лампы, я впервые открыл книгу.

Бумага была прочной, но ветхой, шрифт – старомодным, с длинными «с» и твёрдыми знаками в конце слов. Это был сборник проповедей, нравоучений, житий. Я начал с середины, проверяя состояние швов. И между страниц, испещрённых моралью о терпении и смирении, лежал засохший цветок.

Не просто засохший – он был сплющен, будто пролежал под прессом столетия. Лепестки, когда-то, должно быть, алые, теперь были цвета старого вина и пыли. Но форма… форма была идеальной. Маленькая, аккуратная роза. Её положили сюда с такой бережностью, что даже через, как я позже определил, не менее ста лет, она не рассыпалась от прикосновения. Я осторожно перенёс её на чистый лист бумаги. И только тогда заметил надпись на внутренней стороне переплёта. Не чернилами, а карандашом, тонким, поблёкшим почерком:

«В тиши растут розы. И в ней же тонут голоса. Береги тишину, Арсений. Береги розу».

Меня зовут Арсений.

Мороз прошёлся по коже, не холодный, а какой-то электрический, тревожный. Совпадение. Глупое, невероятное совпадение. Я отложил книгу, сделал чай дрожащими руками. Но любопытство, та самая сила, что заставляет реставраторов часами вглядываться в прошлое, оказалось сильнее. Я вернулся к фолианту.

Надпись была единственной. Ни имени владельца, ни экслибриса. Только эта странная фраза, обращённая… ко мне? К какому-то другому Арсению, давно умершему? Я начал листать книгу медленнее, вглядываясь не только в текст, но и в поля. И нашёл их.

Пометки. Сначала редкие, потом всё чаще. Не на каждой странице, но на многих. Тот же карандашный почерк, но разный: иногда твёрдый и уверенный, иногда слабый, дрожащий, будто писавший был очень стар или очень болен. Они не комментировали текст. Они были дневником.

«3 мая 1912. Сегодня видел её в Летнем саду. Читала на скамье. Называют её Аней. Анна. Имя как вздох».

«17 ноября 1914. Всё грохочет. Небо в копоти. А она поёт в госпитале, и её голос – единственная чистота в этом аду. Принёс ей чай и эту розу. Сорвал у разрушенной оранжереи. Сказала: "В такой тишине после взрывов они кажутся призраками"».