Цикл «Славянское фэнтези» : Книга 1. Чемпион и Спора

Холодный комок сжался у чемпиона под ложечкой. Не страх – адреналин. «Проверка. Уже».

Он кивнул, вставая. Бросил последний взгляд на карту, впечатывая ее в память.

– Благодарю.

– Не благодари. Лучше мешок соли принеси, если выживешь, – буркнул Ерофей, уже отодвигая засов на тяжелой задней дверце, ведущей в огород. – И помни: лес слышит не только ушами. Он слышит намерение. Твое желание идти туда – уже свеча во тьме для всякой нечисти. Тушат такие свечи обычно кровью.

Они выскользнули в огород, заросший бурьяном и какими-то чахлыми, сизого цвета тыквами. Марфа, не говоря ни слова, юркнула в проход между плетнями. Он последовал за ней, двигаясь быстро, но не бегом – бег жертвы привлекает хищника.

Воздух изменился. Ранний ветерок, прежде несший запахи деревни, теперь пахнул хвоей, влажным мхом и.. чем-то сладковато-гнилым. Словно мимо пронесло дыхание огромного, спящего зверя. Спора под его сердцем забилась трепетно и жадно. Ей нравился этот запах. Она тянулась к нему.

С окраины деревни, со стороны леса, донесся протяжный, нечеловеческий звук. Не вой, не рев. Что-то вроде скрипа огромных деревьев, трущихся друг о друга, слитого с шипением пара из глубоких трещин в земле. Звук, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки первобытного ужаса.

В ответ в деревне заголосила первая собака. Потом вторая. Захлопнулось где-то ставень. Послышался испуганный детский плач, тут же придушенный.

Чемпион, пригнувшись за плетнем, видел, как по единственной улице, ведущей к лесу, пронеслась тень. Длинная, косматая, неестественно гибкая. Она не бежала, а стелилась, перетекала от одного дома к другому, задерживаясь у порогов, словно принюхиваясь. Ее форма была нестабильной – то вытягивалась в журавлиную шею, то расплывалась бесформенным пятном.

Леший? Морок? Что-то еще?

Он замер, замедлив дыхание, как делал это перед решающим ударом в бою. Сердце колотилось, но разум был холоден. Он наблюдал. Оценивал.

Тень проползла мимо, не свернув к ним. Она двигалась с какой-то своей, неясной целью. Но в воздухе повисло ощущение: это был не набег. Это была проверка. Лес напоминал, кто здесь хозяин. Выпускал пса погулять по краю двора.

Когда тень растворилась в утреннем тумане над рекой, напряжение немного спало. Марфа выдохнула, крепко держась за сердце.

– Видала? Это Он. Лесной Хозяин. Не в полную силу, конечно, так… кивнул нам. Пойдем, барчук. Пока тихо.

Они почти бегом добрались до избы Марфы. Заперев дверь на щеколду (смехотворная защита, но психологически важная), он прислонился к стене, чувствуя, как дрожь наконец-то пробивается сквозь ледяной самоконтроль.

Перед его внутренним взором стояли и карта Ерофея, и скользящая тень, и плачущее лицо девочки. Голод, тот самый, первобытный и чемпионский, сжал его внутренности. Но теперь он знал вкус противника. Это был вкус старой хвои, гнили и древней, равнодушной мощи.

– Завтра, – тихо сказал он, глядя на свои руки, где уже без зова мерещился призрачный свет мицелия. – Завтра я пойду по этой карте.

Марфа ничего не ответила. Она только поставила перед ним кружку и кусок хлеба. Еда в этом мире всегда была и утешением, и последним причастием.

А снаружи, над Заречьем, медленно, неотвратимо, поднималось солнце. Оно освещало не уютную идиллию, а поле боя. И первый выстрел – тень Лесного Хозяина – уже прозвучал. Теперь был его ход.

Глава 3: Узел на сучьей поруке

Утро третьего дня началось не со скрипа половиц, а со стука в оконницу. Не в дверь – в маленькое, замутненное слюдой окошко. Стук был осторожным, словно боялись не разбудить, а разозлить.

Чемпион, уже стоявший посреди горницы в низкой стойке, отрабатывая перенос веса с ноги на ногу, замер. В стекляшке, вставленной в свинцовые переплеты, мелькнула тень, а потом – белесый кружок, прижатый к слюде извне. Яйцо. Простое, деревенское, в крапинку.

Марфа, мешающая в чугуне похлебку из толченой крупы и сушеной рыбы, вздохнула – долго и знающе.

– оброк подносят. На откуп. Чтоб не гневался новый… хозяин споровитый.

Он подошел к окну, взял яйцо. Оно было теплым от чьей-то ладони. За окном, шаркая по пыльной тропинке, быстро удалялась спина в платке – бабуля, сгорбленная. Это была жертва лесному духу. Только дух этот теперь ходил в его теле.

Детали нового статуса множились:

На пороге лежал ломоть черного хлеба, посыпанный крупной серой солью – хлеб-соль, высшая форма извинения и задабривания у здешних.

К плетню была привязана ленточка-оберег, вышитая красной нитью по посконному полотну. Узоры – косые кресты и ромбы с крючками, символы земли и загробного мира. «Чтоб душа твоя, новая, в земле держалась, а не по чужим телам шастала», – как будто говорила вышивка.

Даже воздух вокруг избы изменился. Соседи, выходившие поутру, обходили ее широкой дугой, крестясь не на церковный манер, а по-старому – щепотью, от левого плеча к правому, да еще и сплевывали через левое плечо, где, по поверью, стоял бес-искуситель.

Он положил яйцо на стол, чувствуя смесь брезгливости и горькой усмешки. «Из загнанного дурачка – в почитаемого упыря. Прогресс».

– Что с этим делать?

– Съешь, – просто сказала Марфа. – Отказ от дара – хуже обиды. Обиженного лешего задобрить можно, а вот того, кто от дара отказывается… того считают гордецом, что выше местных правил поставил себя. А гордецов лес ломает, как сухие сучья.

Он сварил яйцо в кипятке над печкой и съел, чувствуя его вкус на языке – простой, земной. Ритуал был завершен. Теперь он был частью местного баланса страха и уважения.

Сегодняшняя тренировка была иной. Он не просто качал слабые мышцы. Он учился двигаться. Вспоминая пластику ринга, он пытался адаптировать ее к этому телу, к грубой одежде, сковывающей движения. Лапти оказались врагом номер один – скользили, не держали стопу. Он скинул их, остался в портках и рубахе, на босу ногу по земляному полу. Холод и шершавость грунта стали первыми учителями.

Потом – магия. Не вспышка страха или гнева, а осознанное усилие. Он сел на пол, скрестив ноги, упер ладони в земляную набивку. Закрыл глаза. Искал не силу, а… связь.

Сначала был лишь холод и мрак. Потом, постепенно, как проступающий на промокашке рисунок, он начал чувствовать. Не глазами, а чем-то в глубине грудной клетки, где спала спора. Он чувствовал тончайшую, невидимую сеть. Корни. Не только чахлой травки под полом. Старый, могучий корень, уходящий глубоко под избу – остаток того дуба, что когда-то здесь рос. Мелкие, суетливые корешки полевых мышей в норах за стеной. Даже тусклую, едва теплящуюся жизнь грибницы в нижних, гниющих венцах сруба.

Он был в центре паутины. И он мог дернуть за ниточку.

Осторожно, как сапер, он направил крохотный импульс – не команду, а предложение – к тому самому старому корню. «Шевелись».

Ничего. Камень.

Он собрался, сконцентрировался на образе: не силы, а пробуждения. Тепла после зимы. Сока, поднимающегося от земли.

И тогда спора отозвалась. Из ее ядра потекла струйка того самого странного тепла – не огненного, а влажного, растительного, жизненного. Она потекла по его рукам, влилась в ладони.

Под его пальцами земля вздохнула. Не метафорически. Раздался тихий, похожий на стон скрип, и из плотного грунта, обсыпаясь землей, медленно, как просыпающийся зверь, изогнулся черный, скрюченный, толстый в палец корень. Он был мертв и сух, но пошевелился, повинуясь приказу жизни, исходящей из паразита.

Чемпион открыл глаза. Корень лежал на полу, как сброшенная змеиная кожа. Контакт оборвался. Он чувствовал легкую тошноту и пустоту под ложечкой, будто отдал часть своего завтрака. Баланс. Всегда баланс.

– Научился будить мертвецов, – констатировала Марфа, глядя на корень без особого удивления. – Теперь учись их укладывать обратно. А то разбудишь не то, что под избой, а что поглубже схоронено.

Он встал, отряхнул руки. План на день был ясен. Подготовка к походу. Он не был суеверен, но логика мира диктовала свои правила. Нужны были не только карта в голове, но и вещи в руках.

– Что берут в лес, чтобы вернуться?

– Ум да оберег крепкий, – отчеканила Марфа. – Да лапоть на запас. Нога в лесу – главное богатство. Порвется оберег – пропал. Порвется лапоть – станешь добычей, ибо на босу ногу да по хвойной подстилке далеко не уйдешь.

Они занялись сбором. Это был квест с нищенским бюджетом.

1. Обувь: Лапти плела сама Марфа, ее пальцы, кривые от возраста, летали с невероятной скоростью, вывязывая узор «на редкость» – чтобы нечисть запуталась в следах. В дорогу дали две пары: одни на нем, другие – запасные, перевязанные бечевой через плечо.

2. Одежда: Рубаху холщовую просмалили у огня, чтобы меньше промокала. Порты подтянули потуже, подпоясались не веревкой, а плетеным кожаным ремнем, снятым с сундука – единственной фамильной ценностью, доставшейся «Ваньке».

3. Провизия: Лепешка из грубой ржаной муки с лебедой, завернутая в лопух. Кусок сала в берестяном туеске. Горсть соли, завязанная в тряпицу – и для еды, и для обряда (бросить через плечо, если что-то преследует).

4. Инструмент: Топор был роскошью. Пришлось идти к кузнецу, отцу того самого Гришки.

Кузница стояла на отшибе, у ручья. От нее веяло жаром, углем и силой. Кузнец, мужик с бородой, как пожар в кустах, и руками, напоминающими молоты, встретил его настороженно, но без страха. Огонь и сталь, видимо, давали свою защиту.

– Барин. «Споры не высыплешь?» —спросил он прямо, по-рабочему, вытирая пот со лба грязной ветошью.

– Не высыплешь, – так же прямо ответил чемпион.

– Жаль. Топор нужен?

– Нужен. Не для рубки, для пути.

Кузнец кивнул, поняв. Топор в лесу – и орудие, и символ. Им можно прорубать чащу, им можно отбиваться, им можно отметить дерево, чтобы не сбиться, и бросить плашмя через голову, чтобы определить, где «живет» леший (куда рукоять ляжет).

– Денег нету, – сказал чемпион.

– Знаю, – хмыкнул кузнец. – Были бы – давно бы в кабаке пропили. Давай барщину.

– Какую?

– Гришку моего… отучи. Он дурак и задира, но чтоб не изувечил. Силу есть, а ума – с гулькин нос. Отпугни. Чтоб страх в дурную башку засел. Топор – в обмен.

Сделка была честной. Местный бартер: физическая угроза за физический инструмент.

– Договорились, – кивнул чемпион.

Кузнец, недолго думая, вытащил из-под наковальни старый, но смертельно серьезный топорик. Рукоять была отполирована до блеска множеством рук, лезвие – узкое, «против зверья», как объяснил кузнец, с выщербленной, но острой кромкой. Он сунул его в самодельные кожаные ножны.

– Возвращай, если жив останешься.

Вечером начались проводы. Не пир, а тихий, полный суеверных действий ритуал.

Марфа нашептала над кружкой воды заговор, потом плеснула ее на порог: «Скользко будет незваному, цепко ноге желанному».

Вынула из скрыни тряпичную куклу-стригушку, без лица, опоясанную красной нитью. «Сестра подорожная. Держи при себе. Если заблудишься – положи на землю, она встанет грудью к дому. Если что худое пристанет – брось ей под ноги, займется чужим вниманием».

Она же дала последний совет, уже совсем тихо, глядя в темнеющее окно: «Помни, в лесу два закона. Первый – тропа любит того, кто ее не ищет. Второй – никогда не ешь ягод с двойной косточкой и не пей воды, где отражение твое двоится. Первое – к болотному мороку, второе – к вечному сну».

Ночь перед походом он провел не во сне, а в странном, полусознательном бдении. Спora под сердцем вела себя неспокойно, словно чувствуя близость родной стихии. Ее тепло пульсировало в такт с каким-то далеким, глубинным ритмом, доносящимся, как ему казалось, из-под земли. Лес звал. Не сладкой песней сирен, а глухим гулом огромного, живого органа.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке стало цвета сизой стали, он услышал за окном не вой, а странные звуки – будто кто-то большой и мягкий перекатывался по крыше, шурша соломой. Потом – тихий, детский смешок прямо под оконцем. Холодный, безрадостный, как звон сосульки.

Марфа, дремавшая на печи, не открывая глаз, прошептала: – Кикимора баловаться изволила. Чует, что добыча на вылет собирается. Не обращай. Она на пакость падка, а на силу настоящую – труслива.

Чемпион не шелохнулся. Он лежал и смотрел в черноту потолка, где в щели между бревнами пробивался первый бледный свет. Его кулак сжимал рукоять топора. Голодное, острое чувство азарта, знакомое по минутам перед выходом на ринг, смешивалось с холодной тяжестью ответственности и щекочущим душу страхом перед неизвестным.