Ослепшая Мадонна

И с улыбкой Чеширского кота мой Ангел испарился на фоне голубого «неба».

Все, занавес, решил я. Мой защитничек под благовидным предлогом удалился на неопределенное время с сомнительным результатом, очень даже в его духе. Надо решаться на что-то самому. Мысль в этих местах материализуется мгновенно, в моей ладони оказалась монетка. Вместо орла на ней был выбит женский профиль с прямым носом и высоко задранным подбородком, изображение на решке принадлежало взлохмаченной даме с мясистым носом и пухлыми щеками, соответственно: Графиня против Нищенки.

Что ж, жребий, так жребий. Я уже было собрался подбросить монету и определить свою судьбу на ближайшее воплощение таким вот простым, даже можно сказать, варварским методом, как за спиной насмешливо прозвучало:

– А если упадет на ребро?

Я раздраженно обернулся, помните Рафаэлевских граций? Три ангела, один из которых, естественно, мой насмешник, взявшись за руки, приняли соответствующие позы, только вместо яблок у каждого была точно такая же, как и у меня, монетка.

– Разрешите представить, – мой Хранитель улыбался во весь рот, демонстрируя безупречные зубы. – Мои коллеги – Ангел Графини и Ангел Нищенки. Прошу любить и жаловать.

– И на кой они мне? – бухнул я угрюмо, картавя, как мальчик с удочкой на реке, которую я снова «сотворил» внизу, прямо под облаком.

– Не хами, – Хранитель разорвал фигурную композицию. – Они отвлеклись от подопечных по моей просьбе ради тебя, не теряй времени. Чужие ангелы имеют возможность ответить на семь вопросов. Начинай, только хорошенько взвесь, о чем будешь спрашивать. Варианты вроде «Где прячет деньги» или «Разрешает ли сладкое после еды» не пройдут. Давай.

Все три пернатых «грации» внешне не отличались друг от друга. Они уставились на меня ангельскими очами с подобострастным видом, и мне показалось, при этом едва сдерживали хохот (если такой же, как у моего Хранителя, троекратно усиленный, выдержать будет невозможно). Ладно, тут, на Небесах, экзамены каждый, хотел сказать день, но Свет в этих краях не прекращается, а посему каждый миг, и никому не привыкать стоять перед очередной «комиссией» и ответствовать за прегрешения, содеянные в проявленном плане.

– Вопрос первый, – торжественно начал я, неожиданно припомнив себя в одном из воплощений, грузным, серьезным дядькой, стоящим на высокой трибуне перед притихшей аудиторией: – Как далеко каждая от Христа?

Судя по ангельским рожам, никто из них такого оборота не ожидал. Графский хранитель икнул, испуганно посмотрел на собратьев и, пожав пушистыми плечами, выдавил:

– Ну, если Христос пищит, как комар, то Графиня ухает, словно перегретая долгим боем мортира.

Ангел Нищенки, почесав перья на затылке, поддержал заданную коллегой аллегорию:

– А моя подопечная гудит, как колокол, погруженный в воду.

Хранитель из-под крыла незаметно показал мне большой палец, и я сделал вывод, что обе потенциальные матери достаточно далеки от вхождения в Христосознание, что неудивительно, ибо и я сам вибрировал столь же низко, яблочко от яблоньки, или как там говорится.

Второй вопрос пришел в голову сам собой, без каких-либо усилий с моей стороны.

– Как близко подопечные к себе?

Хранитель одобрительно покачал головой, а Графский ангел, несколько стесняясь, ответил:

– Между Графиней и ее «Я» только зеркало. Ее сознание «живет» отраженной волной собственной внешности.

– Она красива? – неожиданно поинтересовался Хранитель, словно и не был бесполым существом.

– Человеки находят, что да, – Графский ангел посмотрел на меня. – Первенец ее обещает появиться на свет статным красавчиком.

Хранитель пихнул меня в бок:

– Ну, чем не причина стать циником? Внешность – прекрасный аванс.

Ангел Нищенки нетерпеливо потряс рукой:

– Позвольте ответить мне. Сознание моей подопечной «питается» словом супруга, грубым и уничижительным. Она далеко не уродина, но ребенок, особенно мальчик, внешностью пойдет в отца-алкоголика.

– То есть, будет безобразным, – сделал заключение с видом эксперта Хранитель и выразительно посмотрел на меня.

Я улыбнулся. Внешность, коей в проявленных планах уделяют чрезмерное внимание, после возвращения осознается как нечто, чем спокойно можно было бы пренебречь, а в некоторых случаях – сделать это обязательно.

– Если можно, третий вопрос, – вдруг воскликнул Ангел Нищенки. – Подопечной плохо, я должен быть рядом.

– Как видят Бога? – не раздумывая, вновь из ниоткуда вытащил я вопрос.

Графский ангел, как петушок перед выяснением отношений с соперником, забредшим на беду в чужой курятник, похлопал себя крыльями:

– Безжалостным и глухим к ее мольбам о ребенке, во всем остальном Он прилизан и благолепен, и достоин упоминания ею перед обедом и двугрошовой свечки на Пасху.

Все разом повернулись к Ангелу Нищенки, тот, в отличие от собрата, ответил более сдержанно:

– Как затянувшуюся надежду на просвет во тьме бытовых неурядиц на фоне беспробудного пьянства мужа и ожидания появления долгожданного ребенка. Ей очень хочется девочку.

Хранитель снова «обжег» взглядом мое сознание, однако я остался спокоен, мало ли чего желаем мы там, внизу, как говорится, человек полагает, а Бог располагает.

– Бегите к ней, – сказал я защитнику Нищенки. – Я подожду со следующим вопросом.

– Ей уже лучше, – отмахнулся он, настроившись на волну подопечной. – Давайте продолжим.

Хранитель чувствительно хлопнул меня по заднему месту.

– Давай, дружок, не тяни, а то роженицы состарятся.

– Как видят мир? – вопрос, поразительное дело, сам слетел с губ.

Графский ангел, так же решив не тянуть резину, быстро заговорил:

– Смотрит, как на полотно известного мастера: гармоничную, привлекательную, дорогую, эксклюзивную картину внутри своего мирка (дом, парк, общество, выезды, интересы, окружение) в дурной, полусгнившей, разваливающейся оправе (все, что происходит и имеет место быть за оградой имения).

Ангел Нищенки, перехватив эстафетную палочку, продолжил столь же энергично:

– Мир для нее уместился на дне кастрюли и в кошельке, то есть он пуст, а значит, готов к наполнению. Он, набитый различными дарами, как бы затих для нее перед тем, чтобы оглушительно низвергнуть прямо на голову все свои несметные богатства.

Теперь пришла моя очередь бросать укоризненные взгляды в сторону Хранителя. В данном вопросе мамаша из трущоб выглядела более перспективно с точки зрения духа, конечно же (здесь, в отрыве от власти денег, их наличие или отсутствие не является определяющим, а уж тем более болезненным фактором).

Мои экзаменаторы заметно нервничали, и я, на удивление самому себе, продолжил выдавать на-гора роскошные (как мне показалось) экспромты:

– Пятый вопрос. Где прячут любовь?

Графский ангел, взявший за привычку отвечать первым, задумчиво потеребил пальцем нижнюю губу:

– Под маской приличий и этикета, прописанных для ее сословия. Она мучается грудной жабой, супруг честно пытается наполнить своей энергией (любовью) ее сердце, но поведенческие законы возведены ею в абсолют (явное нарушение второй заповеди).

Хранитель не удержался и вставил:

– Она раскроется ребенку, то есть тебе, если выберешь ее.

– Она не прячет любовь вовсе, – не без гордости за подопечную взял слово Ангел Нищенки. – Но поток энергии не идет ни на родителей (она сирота), ни на мужа (любить его, по ее мнению, не за что).

Мой насмешник радостно похлопал в ладоши.

– Здесь то же самое, разницы нет, все получит чадо. Ну что, дружище, определился?

– У меня еще два вопроса, – парировал я и перегнулся через край своего облака, внизу, среди пустыни на камне сидел одинокий путник, здорово смахивающий на Христа, сзади к нему, оставляя витиеватый след на песке, подползала гадюка.

– Сколько рук у Иуды? – Я обернулся к пернатым. – Это шестой вопрос.

Здесь надо пояснить читателю, что рука, указующая врагу на Иисуса, то есть предающая его, «отсыхает», но не отваливается, а рядом вырастает новая. Все это незаметно в проявленном мире, но прекрасно видно из тонкого. Некоторые души носят на плечах целые «кусты». Графский ангел крякнул от неожиданности, но крылатые существа умны, им многое ведомо, посему он тут же нашелся:

– Одна, при венчании с нелюбимым, но богатым графом, она сказала «да», прельстил титул и состояние. Подопечная предала Иисуса в супруге во имя личного блага, согласитесь, явление среди человеков не редкое.

– Одна, – эхом отозвался Ангел Нищенки. – При венчании она сказала «да» из жалости к человеку, которого не любила. Моя подопечная предала Христа в себе, принеся в жертву другому собственный путь.

– Понятно, – промурлыкал я и снова свесился вниз. Одинокого путника, похожего на Спасителя, не было; возле камня, на котором он недавно сидел, валялась под жарким солнцем дохлая гадюка с вырванным ядовитым зубом.

Небесный грохот и душераздирающий визг оторвали меня от созерцания печальной картины победы добра над злом, или наоборот. Не успев разобраться, я подпрыгнул на воображаемом облаке и развернулся к буйствующим грациям. Пернатая братия выстроилась в шеренгу и, отчаянно надувая щеки, извлекала из медных труб невыносимые для уха звуки. Закончив очередной акт своей безумной симфонии, мой Хранитель с важным видом руководителя творческого коллектива сообщил:

– Итак, дамы и господа, последний вопрос.

– Вы бы вели себя потише, – ухмыльнулся я. – А то, неровен час, какой-нибудь экстрасенс на Земле или бабка-ясновидящая подумают о втором Пришествии и сопутствующем ему Конце Света, и на завтра ваш веселье будет на первых полосах таблоидов.

Ангелы переглянулись, скорчили испуганные физиономии на миг, а потом весело заржали.

– Нет, – сказал Хранитель уверенно, вытирая слезы с глаз. – Мы же не серафимы, нас не услышат. Давай вопрос.

– Извольте, – ответил я гордо, ибо он уже был заготовлен. – Кто я, как я сам о себе думаю?

– Хорошо, что последний, – выдохнул Ангел Графини, дернувшись всем телом. – А то икота никогда не пройдет. Подопечная думает, что все в мире подчинено законам, написанным и придуманным человеками. Вибрации ее сознания близки к желанию быть первой среди людей. Гордыня в ней побеждает смирение обманом.

Он склонился в глубоком реверансе, проворковал, как влюбленный голубок:

– Надеюсь, увидимся, – и… испарился, стоило мне моргнуть от неожиданности.

Место отбывшего пернатого тут же занял Ангел Нищенки.

– Она представляется себе самой жертвой, способной нести крест, не понимая, что несет чужой груз, а ее собственный лежит в стороне. Гордыня побеждает смирение в ней подлогом.

Он отвесил не менее учтивый поклон и, отчеканив:

– Надеюсь, не увидимся, – так же растворился, по-ангельски тактично и незаметно.

– Ну, брат, удивил, – хохотнул Хранитель и обнял меня мягкими крылами. – Подумай еще, но не затягивай, там, внизу, обе уже готовы.

– Я все решил, – вылетело из моих уст, или головы, или сердца, и я погрузился в белую, непрозрачную пелену.

P.S. Повитуха шлепнула младенца по сморщенной попке, серо-бледная масса мелкими брызгами покрыла ее фартук, а комнату огласил визгливо-обиженный плач.

– Мальчик, будет врачом, – уверенно произнесла она.

– Почему? – выдохнула обессиленная, но счастливая роженица, прижимая к груди самое дорогое на свете, вопящее без умолку, пока еще несуразное существо.

– А ты погляди, как скосил глазенки на ланцет, так до сих пор и не отрывает их, точно будет доктором.

Материнское солнце

Пролог.

Утка не спеша переводила едва оперившихся утят через лесную дорогу, по которой, навстречу ей, сломя голову мчался небольшой отряд рыцарей, удирая с поля боя от преследовавшего противника. Сражение было проиграно вчистую, и бедным воякам оставалось лишь уносить ноги в надежде сохранить свою жизнь. Сердца тех, кто пускал им в спины ядовитые стрелы и победное улюлюканье, были полны беспощадности, а серьезность своих намерений они выражали злобным оскалом и неослабевающим упорством в исполнении завершающего трагический спектакль финального акта. Когда рыцарский арьергард выскочил из-за поворота и первый всадник через щели забрала увидел перед собой семейную процессию, никаких сомнений в том, что предпринять у него не возникло: рыцарь отчаянно вонзил шпоры в потный бок своей кобылы и натянул поводья так, что несколько зубов у несчастного животного вылетело прямо на пушистые головы мирно шлепающих по пыльной дороге малышей. Отряд молниеносно повторил маневр своего командира, и рыцари, осознав всю неизбежность момента, обнажили мечи и приняли бой. Противник, надо признать, далеко не робкого десятка, после получасовой стычки был отброшен назад, а затем и вовсе обращен в бегство, что позволило, в свою очередь, ластоногой мамаше довести выводок до озера без приключений, а воякам в латах вернуть себе честь, славу, а заодно, и драгоценные жизни.

– Деда, а утята все остались целы? – маленькая курносая девочка тряхнула непослушными рыжими кудряшками, в свои пять лет судьба пушистых комочков заботила ее в этой истории больше всего.

– Все до одного, – твердо сказал пожилой мужчина, чмокая малышку в щеку.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво прищурилась девочка, отпихивая деда с его колючей щетиной от себя.

– Я был там, – не обидевшись, ответил рассказчик и неопределенно махнул рукой вдаль.

– Ты был главным у рыцарей! – с восторгом воскликнула внучка, и ее зеленые глаза загорелись восхищением: – Их командиром.

– Нет, – тихо рассмеялся мужчина, – я был утенком, самым маленьким.

Добродушное, не раздражающее шуршание мелкой гальки, трущейся белыми, гладкими боками друг о дружку под чьими-то осторожными ногами (а ведь их приглушенный хор много часов подряд усмирял в своем сознании Будда и, наконец, избавившись от этого последнего звука, соединяющего его с миром, смог заглянуть в себя) вновь беззастенчиво вторглось в ушные раковины, и юноша, стараясь не терять достигнутого тяжелым трудом самообладания, позволил себе беззвучно вздохнуть.

На лбу выступила испарина, и суетливый муравей, изучавший рисунок кожи между бровями и кончиком носа, до сей поры абсолютно безразличный для нервных окончаний, вдруг заявил о своем присутствии слоновьим топотом – первый признак выхода из нирваны. Впрочем, сдаваться юный принц не собирался, и спокойно разрешив нагловатому исследователю спуститься на нижнюю губу, сохранил лицо, во всех смыслах неподвижным.

Гостья – а это была она, судя по аромату лаванды, облаком накрывшей с головы до ног медитирующего, – женщина молча опустилась на колени рядом, и мир вновь погрузился в благословенную тишину.

«Мама», – догадался Будда, больше никто не знает этого места. Молодой человек пропадал здесь часами: дворцовая стена отделяла парк с гравийными дорожками, мраморными фонтанами, фруктовыми деревами и кустарниками, постриженными в виде слонов, обезьян и единорогов, от диких джунглей. Для Будды здесь был покой, – а там, за стеной, свобода. И глядя на поросшие мхом камни в кладке стены, он мысленно «разбирал» их по песчинкам, и все его существо пронизывало эту преграду, принимая форму ее и наполняя собой содержание ради одного – чистого взгляда на сочную зелень пальмовых листьев, упругие волосы бесчисленных лиан и загадочную даль, скрывающуюся за изумрудными волнами, клокочущими птичьим пением и звериными криками лесного океана, но угадывающуюся там и манящую до боли в пояснице.

«Мама», – произнес Будда про себя, стараясь не нарушать ни внешнего, ни внутреннего покоя, – «ты отпустишь меня».

Галька, испуганно скрипнувшая под коленом женщины, подтвердила, что Майя «услышала» вопрос, и ее голос отчетливо прозвучал в голове сына:

– Мать, получив в лоно свое семя, взрастив его и отдав затем миру, энергетически никогда не расстанется с ним. Их информационные двойники в постоянной связи, «Тонкая пуповина» сохраняет свою целостность всегда и везде. Даже закончив земное воплощение, души связаны меж собой этой «нитью родства» и легко находят друг друга на Небесах.

«Возлюби ближнего, как самого себя», в плотном плане это всего лишь «подергать» свою пуповину в тонком и убедиться, что невообразимое количество окружающих тебя душ зазвенят «колокольчиками» родственных связей, и не удивляйся, узнав однажды, что был матерью самого себя, такая вот метаморфоза.

Спросишь, как это возможно? Но мир Бога многогранен, время – энергия, а сознание все еще (в твоем случае) нераскрывшийся бутон.

Муравей, некоторое время не проявлявший себя никак, неожиданно всплыл в сознании Будды, пробежав по левому плечу и начав бесстрашный спуск по предплечью. Юноша тут же ощутил саднящую боль от раны на локте, глубокую борозду оставил отцовский меч, третьего дня он показывал сыну коварный выпад и не рассчитал траекторию своего оружия.

Будда хорошо запомнил этот прием, способный оставить противника без руки.

«Мам», – снова обратился он к Майе в мыслях, – «а что отец, он поймет, если я захочу покинуть отчий дом?»

Голос женщины, звучащий в голове, был мягок, но строг и поучителен:

– Если отцовство – это урок служения, во главу коего поставлена ответственность, то материнство – это опыт чистой любви, оплачиваемый (энергетически) высокой ценой, с точки зрения проявленного плана. Отцовство – ремесло, материнство – мастерство, отцовство – труд, материнство – подвиг.

Почему так?

Слова Майи вдруг начали складываться в камни, и стена перед внутренним взором юноши, еще недавно растворенная, поползла вверх, восстанавливая свой статус неприступности обратно.

– Бог создал «Адама» из «глины», то есть из материи более грубой, плотной, нежели лучистая энергия, а именно, составляющей Его самого. «Адам» же послужил исходным материалом для сотворения «Евы», условного лона для, по сути, любого семени, этакой плодородной почвы. Ведь и планета в проявленном плане, которую можно «засеять» обитателями (и они станут называть ее, например, Матушкой Землей), «собрана» из промежуточных материалов (Адамовых ребер), то есть сложных элементов, полученных путем соединения простых.

При этом мать (планета) крепко держит своих сынов «пуповиной» (сила притяжения и определенные условия существования физических тел), а появившись на свет в одной части, волею судьбы оказавшись в другом месте, тоскует по родине (в этом случае пуповина утончается и называется заземлением души). Таким образом, Творец обеспечивает душе в ее многократных и многообразных путешествиях (воплощениях) путеводные нити для возвращения к Истоку, то есть к Нему. Это есть силовые линии, удерживающие разделенное Начало в целостности.

Мать вкладывала сыну истину в сознание, как собирают котомку путешественнику: за неимением лишнего места взвешивая ценность каждой вещи и уплотняя поклажу, находя все новые щели, пустоты и карманы. Серо-желтые камни кладки стены, трещины на которых, сворачиваясь в сложный паутинный рисунок, всегда уводили Будду в кущи его не менее замысловатых фантазий, потемнели до черноты, швы «размякли» и рассыпались звездной пылью, и взору созерцающего представилась странная картина – среди тьмы сияющая сфера, исторгающая свет во все стороны от себя, а на некотором удалении еще одна, не пылающая, но принимающая на себя лучи жизни.

– Так устроен мир, голос в голове принадлежал не Майе, но кому-то иному, более значительному, важному и сильному.

– Мама, – Будда обратился к родительнице, все еще не отрывая глаз, боясь потерять поражающую воображение пару взаимодействующих тел из вида, – я вижу наше светило, только не отсюда, а снаружи.

– Так устроен мир, – эхом пронеслось внутри, но уже знакомым, принадлежащим Майе, голосом, – и нам с тобой в нем жить. Для ребенка материнское сердце – солнце, в отличие от отцовского (луна, отражающая свет), оно изначально дает свет и тепло, необходимое для жизни, оно же не гаснет никогда, раскрывая максимально в себе Искру Божью. Отцовская «луна» холодна и взвешена, сердце мужчины отдает ребенку от полученного женского тепла, нет любви между мужчиной и женщиной, не жди любви от отца, несчастное дитя, ему просто нечего отражать.

Юноше казалось, он неотрывно следил за вращением «божественной пары» друг относительно друга, но внезапно пропустил появление возле «принимающего» объекта еще одной, небольшой сферы, бодро огибающей его по малой орбите. «Это и есть «луна», мой отец», – подумал Будда, с удивлением созерцая несоизмеримость по размерам «родителей». Майя тут же вошла в сознание сына с возражением:

– Если представил себя планетой, то «луна» – это твой ангел-хранитель, сущность, питающаяся энергией материнского солнца.

Малое, совершенно ничтожное по сравнению с небесными гигантами насекомое, возможно, абсолютно безмозглое, но определенно любопытное и настырное, защекотав юношу внутри пупка, вернуло медитирующего буквально с небес на землю. Не смея лишать жизни надоедливую, но Божью тварь, Будда напряг живот, и образовавшиеся на коже складки заставили «усатого разведчика» замереть от испуга. Было бы неплохо, решил молодой человек, чтобы мой ангел прямо сейчас не поленился, и засучив белоснежные рукава, отыскал мелкого раздражителя и вытащил бы его из-под одежд за задние лапки.