Механики Судьбы

Механики Судьбы

Введение. Законы стали

Мир делится на два типа людей. На тех, кто слушает тиканье часов, и на тех, кто слышит, как шепчутся друг с другом крошечные шестеренки внутри.

Для большинства город за окном – это просто город. Сплетение улиц, поток машин, мерцание неоновых реклам. Они видят сталь, бетон и стекло. Они слышат гул моторов и гудки поездов. Обычный шум обычной жизни. Но есть и другие. Те, для кого город – это живой, дышащий организм. Они чувствуют ритм его сердца – ровный гул электростанции. Слышат, как по стальным артериям тоннелей бегут подземные поезда, перекачивая жизни по всему гигантскому телу. Они знают, что у каждого механизма, от карманного коммуникатора до громады небоскреба, есть своя душа. Свой нрав, свои капризы и своя песня.

Этих людей называют Инженерами. Их мир скрыт за завесой обыденности. Они не носят мантий и не колдуют палочками. Их магия – это точность калькулятора и сила мысли. Их волшебные палочки – это штурвалы гигантских шагоходов и интерфейсы нейросвязи, вживленные в перчатки. Их дом – Академия Шестерен и Поршней, древнее учреждение, затаившееся в самом сердце мегаполиса, куда не ведут обычные дороги. Они – избранные. Аристократия стали и электричества. Одни рождаются в их семьях, наследуя дар поколениями. Другие, как редкие самородки, появляются в мире обычных людей, с детства чувствуя необъяснимую связь с машинами. Их величайшая тайна и величайшая ответственность – фантастические механизмы. Не просто роботы, а сложные создания, чьи механические сердца бьются в унисон с волей своих повелителей. Одни механизмы – слуги и работники. Другие – стражи и воины. Ими можно управлять, их можно улучшать, их можно чувствовать. Но эта сила имеет свою цену. Пока обычные люди спешат на работу, не подозревая, что происходит у них над головами или под ногами, Инженеры ведут свою вечную борьбу. Борьбу за влияние, за технологии, за контроль над самим ритмом города.

И как любая сила, дар Инженера может быть использован для созидания… или для разрушения. Говорят, что самые великие механизмы прошлого были не просто машинами, а почти живыми существами. И говорят, что самые страшные катастрофы в истории человечества были не землетрясениями, а результатом того дня, когда великий механизм вышел из-под контроля.

Но это всего лишь легенды. Сказки, которые рассказывают ученикам Академии у каминов в библиотеке. Ведь сейчас все спокойно. Гильдия Инженеров обеспечивает порядок. Академия готовит новые кадры. Великие механизмы спят глубоко под землей. По крайней мере, так кажется.

А пока где-то на окраине этого гигантского города живет мальчик по имени Артем. Мальчик, который может починить любой механизм, просто прислушавшись к его шепоту. Он еще не знает, что его дар – это не просто умение. Он – ключ. Ключ, который может разбудить прошлое и навсегда изменить будущее. Но пока его мир ограничен стенками его комнаты, заваленной старыми железяками, и заботливой улыбкой бабушки. Скоро все изменится. Потому что шепот моторов становится все громче. И в его ритме начинает проскальзывать тревожная, чужая нота. Первая нота грозной симфонии, которую мир вот-вот услышит.

Глава 1. Обычная жизнь, необычный дар

Воздух в мастерской был густым и тёплым, пах машинным маслом, старой медью и пылью, прогретой за долгий летний день. Солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое стекло единственного окна, золотистой пыльцой ложился на верстак, заваленный странными железяками, пучками проводов и разобранными до винтика механизмами. В центре этого хаоса, похожий на самого себя лишь отдалённо, сидел Артём Серебряков. Все звали его Тёма. Ему было четырнадцать, и в этом крошечном царстве шестерёнок и рычагов он чувствовал себя королём. Его пальцы, испачканные в чёрной смазке, двигались быстро и уверенно. Он не смотрел на инструкции – их тут никогда и не было. Он просто чувствовал. Перед ним лежал старый кассетный магнитофон «Электроника», принесённый соседкой тётей Катей. Она говорила, что он «умер», и собиралась выбросить.

Тёма взял его почти благоговейно. Он вставил батарейки, нажал на клавишу «Play». Магнитофон хрипло вздохнул, барабан едва дрогнул и замер. Обычный человек услышал бы лишь скрежет. Тёма услышал боль. Короткое, отчаянное сопротивление где-то глубоко внутри, в сердцевине маленького моторчика, который не мог преодолеть загустевшую от времени смазку. Это было не просто звуком – это было ощущением, смутным, но ясным, как ноющая рана.

– Ничего страшного, – тихо пробормотал он, будто успокаивая живое существо. – Сейчас полегчает.

Он взял шприц с маслом, капнул крошечную каплю в нужное место, ловко поддел отвёрткой заклинивший рычажок. Его движения были не механическими, а плавными, почти музыкальными. Он нажал кнопку снова. На этот раз моторчик ожил с мягким, ровным жужжанием. Из динамиков полилась тихая, потрескивающая мелодия какого-то старого вальса. Тёма улыбнулся. Магнитофон был не просто починен. Он был счастлив. Так Тёма это всегда и воспринимал.

Дверь в мастерскую, которая на самом деле была переделанным сараем, скрипнула.

– Тёма, ты тут? – послышался голос его бабушки, Анны Михайловны. – Иди ужинать, котлеты остынут!

– Сейчас, бабуль! – крикнул он в ответ, аккуратно собирая инструменты.

Он вышел из сарая в небольшой, заросший малиной двор. Вечер был тихим и ясным. Где-то вдали гудели машины, доносились обрывки чужих разговоров – обычная жизнь обычного спального района. Тёма смахнул со лба прядь тёмных волн и потянулся. Он любил эту обычность. Но иногда, в самые тихие моменты, его охватывало странное чувство, будто за этим миром скрывается другой, более громкий, более… механический.

За ужином на старой кухне с обоями в цветочек бабушка расспрашивала его о делах.

– Опять тётя Катя приставала со своим магнитофоном? Говорила же ей, купить новый.

– Он хороший, – пожал плечами Тёма, накладывая себе картошки. – Просто заскучал без дела. Теперь будет петь.

Бабушка посмотрела на него с той особой, чуть грустной нежностью, которую Тёма замечал всё чаще. В её глазах таилась какая-то тайна, что-то, о чём она не говорила.

– Ты у меня особенный, Тёмочка, – сказала она, как бы между делом. – Руки золотые. В папу.

Тёма насторожился. О родителях, таинственно исчезнувших много лет назад в какой-то научной экспедиции, бабушка говорила редко и неохотно.

– В папу? – переспросил он.

– Да уж… Он тоже мог любое железо заставить слушаться. – Бабушка вздохнула и быстро перевела тему: – Съешь ещё котлету, худой как щепка.

После ужина Тёма решил прогуляться. Он вышел на улицу, где уже зажигались фонари. Его лучший друг Даня, которого за любовь всё разузнавать и влезать во все щели прозвали «Шпунтом», уже ждал его у подъезда.

– Прикинь, Тём, – начал Шпунт, едва они сошлись, – на ТЭЦ, слышал, какая-то хрень случилась! Свет мигал полчаса назад по всему району! Говорят, трансформатор чуть не взорвался!

ТЭЦ – теплоэлектроцентраль – была гигантским комплексом на окраине города. Для всех это была просто серая громада, обеспечивающая свет и тепло. Для Тёмы она была живым сердцем города, мощным, ритмично бьющимся организмом.

– Что именно случилось? – спросил Тёма, чувствуя лёгкий укол тревоги.

– А хз, – развёл руками Шпунт. – Кто-то говорит, короткое замыкание, кто-то – что диверсия. Машины скорой и пожарные туда понаехали!

Внезапно Тёму пронзило странное ощущение. Не звук, а скорее вибрация, низкочастотный гул, который шёл не с улицы, а как будто из-под земли. Он был тяжёлым, неприятным, словно гигантский механизм где-то скрипел от непосильной нагрузки. Это была та самая «боль», которую он слышал в маленьком магнитофоне, но умноженная в миллионы раз. Сердце города стонало.

– Пошли, – резко сказал Тёма.

– Куда? – испуганно спросил Шпунт. – Тём, там же полиция, оцепление…

– Пошли просто посмотреть! – Тёма уже шёл в сторону ТЭЦ, и Шпунту, ворча, пришлось бежать за ним.

Они вышли на пустырь, откуда была видна территория ТЭЦ. Картина была тревожной: мигающие огни машин, суета людей в касках. Но самое странное было в самом здании. Из гигантских градирен, обычно выпускавших лишь лёгкий пар, валил густой, чёрный, неестественный дым. И тот самый гул, который слышал только Тёма, стал явственнее. Он был не просто звуком поломки. В нём была какая-то злая, целенаправленная сила.

– Жуть какая, – прошептал Шпунт, ёжась. – Пошли отсюда, а?

Тёма не двигался. Он вслушивался. И сквозь этот чужой, корявый гул он уловил другое – слабый, но чистый ритм аварийных дизель-генераторов, которые пытались поддержать жизнь в системе. Они боролись. Они не сдавались.

В этот момент чья-то твёрдая рука легла ему на плечо. Тёма вздрогнул и обернулся.

Перед ним стоял пожилой мужчина в длинном, слегка потрёпанном плаще, не подходящем для летнего вечера. Его лицо было испещрено морщинами, а седые волосы были зачёсаны назад. Но больше всего Тёму поразили его глаза – пронзительные, серые, как сталь. В них светился острый, живой ум и… понимание.

– Интересное зрелище, не правда ли? – спросил мужчина. Его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась стальная уверенность. – Слышишь? Как старая система пытается выжить под чужим напором.

Тёма замер. Как этот незнакомец мог знать, что он слышит?

– Я… я не понимаю, о чём вы, – пробормотал он, отступая на шаг.

Шпунт нервно дёрнул его за рукав.

– Тём, давай валить! Кто этот дядька?

Незнакомец улыбнулся, и в его улыбке не было ничего угрожающего, лишь лёгкая ирония.

– Не бойся, мальчик. Меня зовут Игнатий Петрович Громов. А тебя, я полагаю, зовут Артём. – Он внимательно посмотрел на Тёму. – Тот всплеск… та энергия, что прошла по сетям… она исходила не только от атаки. Она исходила и от тебя. Ты её почувствовал, да? Ты услышал крик машин.

Тёма мог только молча кивнуть. Его сердце колотилось где-то в горле. Этот человек говорил о том, о чём Тёма не решался думать даже сам.

– Твой дар… он не для того, чтобы чинить магнитофоны, мальчик, – продолжал профессор Громов, и его взгляд стал серьёзным. – Твой мир… он гораздо больше, чем ты можешь себе представить. И гораздо опаснее. То, что произошло сегодня на станции, – это лишь начало. Тень просыпается.

– Какая тень? – выдавил из себя Тёма.

– Тот, кто не чувствует ритм механизмов, а ломает его. Кто хочет подчинить их силой. И ему нужны такие, как ты. Либо чтобы служили ему, либо… чтобы не мешали.

Профессор Громов сделал паузу, глядя на огни ТЭЦ.

– Твой талант – это не просто умение. Это ответственность. Я могу показать тебе настоящий мир. Мир шестерёнок и поршней, мир гигантских механизмов и великих Инженеров. Но выбор за тобой.

Он протянул Тёме небольшую, холодную металлическую пластину с выгравированным сложным узором, напоминающим схему какого-то механизма.

– Подумай. Когда будешь готов, коснись этого. А пока… береги себя. И слушай. Всегда слушай, что говорят тебе машины. Они редко ошибаются.

С этими словами Игнатий Петрович развернулся и растворился в вечерних сумерках так же быстро и бесшумно, как и появился.

Тёма стоял, сжимая в ладони холодный металл. Вечерний воздух, ещё недавно такой привычный, теперь казался наполненным невидимыми токами и тайнами. Гул ТЭЦ потихонечку затихал, система стабилизировалась. Но внутри Артёма Серебрякова что-то изменилось навсегда. Его обычная жизнь кончилась. И где-то там, за границей знакомого мира, заводили свои моторы фантастические механизмы, ожидая своего дирижёра.

Глава 2. Академия Шестерен и Поршней

Воздух в лифте пах маслом и озоном. Стены, отлитые из матового металла, вибрировали под пальцами Тёмы, напевая низкую, почти неслышную ноту. Он стоял рядом с профессором Громовым, сжимая ручки своего потрепанного рюкзака. Тот самый рюкзак, в котором еще вчера лежали учебники по алгебре и бутерброд с колбасой, а теперь – несколько странных инструментов, данных профессором, и та самая загадочная деталь, с которой все началось.

Лифт, который они вызвали в самом обычном, пыльном подвале заброшенного заводского цеха, двигался не вверх и не вниз, а, как показалось Тёме, по диагонали. За спиной гудел мотор, а перед глазами на стене мерцала латунная панель с вращающимися шестеренками вместо цифр.

– Не бойся, они просто проверяют твой ритм, – сказал Громов, не глядя на него. Его голос был спокоен, как гул исправного двигателя.

– Кто… они? – неуверенно спросил Тёма.

– Академия, – коротко ответил профессор.

С легким шипением и стуком, похожим на защелкивающийся замок, лифт остановился. Двери раздвинулись беззвучно, и Тёму окатила волна теплого воздуха, насыщенного ароматами раскаленного металла, свежей краски и чего-то неуловимого – запахом гигантской, живой мастерской. Он замер на пороге, глазам не веря.

Они стояли на огромной площадке, балкон которой опоясывал необъятный зал. Этот зал уходил ввысь на сотни метров, и его свод терялся в искусственной дымке, сквозь которую пробивались лучи света от гигантских прожекторов. Стены были не из камня, а из переплетения медных труб, стальных балок и стеклянных панелей, за которыми пульсировали потоки какой-то светящейся жидкости. Повсюду двигались, ползали и летали механизмы. Одни, похожие на металлических пауков, чистили стекла на головокружительной высоте. Другие, небольшие дроны с несколькими пропеллерами, проносились мимо, везя какие-то ящики. Где-то внизу, на основном уровне, слышался ритмичный стук молотов, скрежет пил и мощный, ровный гул энергетического ядра.

– Добро пожаловать в Академию Шестерен и Поршней, мальчик, – произнес Громов, и в его голосе прозвучала легкая гордость. – Сердце нашего мира. Здесь учатся те, кому дан дар слышать музыку железа.

Тёма молча кивнул, его взгляд притянул мост, перекинутый через пропасть зала к центральной башне. Мост был живой: его секции плавно сдвигались и раздвигались, пропуская группы людей. Эти люди – студенты и взрослые Инженеры – были одеты в практичную одежду из прочной ткани, с кожаными ремнями, на которых висели инструменты. Их движения были точными и уверенными.

Спустившись по винтовой лестнице с балкона, они вышли на главную улицу Академии – широкий проспект, вымощенный медными плитами. Под ногами Тёмы мягко гудели скрытые механизмы. Профессор вел его мимо высоких арок, за которыми виднелись цеха с искрящимися сварочными аппаратами, и аудиторий, где на стенах вместо карт висели сложнейшие кинематические схемы.

Именно у входа в один из таких цехов Тёма впервые увидел ее. Группа студентов окружила невысокого инструктора, что-то оживленно обсуждая. И среди них одна девушка сразу выделялась. Она была примерно на год старше его, с прямой спиной и собранными в тугой узел каштановыми волосами. Ее куртка была безупречно чистой, а нагрудный компас-хронометр сверкал полированной латунью. Но дело было не в одежде. Дело было в том, как она держалась – с холодной, неоспоримой уверенностью. Она что-то говорила инструктору, чертя пальцем в воздухе, и Тёма интуитивно понял, что она просчитывает траекторию, мысленно вращая виртуальные шестеренки.

– …абсолютно неэффективный угол атаки, инструктор, – доносился ее четкий голос. – При таком раскладе малый разведдрон потеряет тридцать процентов маневренности.

Профессор Громов слегка кашлянул. Группа обернулась.

– Профессор Громов, – почтительно кивнул инструктор.

Взгляд девушки скользнул по Громову и остановился на Тёме. Ее глаза, серые и пронзительные, как сталь, оценили его с ног до головы: помятая обычная куртка, неуверенная поза, растерянное лицо. В ее взгляде не было грубости, лишь холодное, безразличное любопытство, как к неисправной детали.

– Лиза Воронцова, – представил ее Громов. – Одна из наших самых перспективных курсантов. Лиза, это Артем Серебряков. Новый студент.

– Новый? – переспросила Лиза, подняв бровь. – Семестр начался два месяца назад. Опоздавшие обычно не задерживаются. – Она сказала это не со злостью, а с констатацией факта, словно зачитывала техническое предписание.

– Артем… особый случай, – сказал Громов, и в его тоне прозвучало предупреждение.

Лиза чуть заметно улыбнулась уголками губ.

– Понятно. «Самородок» из внешнего мира? Надеюсь, у него крепкие нервы. Базовые испытания для новичков сегодня как раз после полудня. – Она кивнула Громову и, повернувшись, ушла вместе с группой, даже не взглянув на Тёму еще раз.

Тёма почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он был невидимкой в своей старой школе, и здесь, в этом мире стали и огня, он снова почувствовал себя лишним винтиком, прикрученным не на свое место.

– Не обращай внимания, – сказал Громов, продолжая путь. – Воронцовы веками стояли у истоков власти Инженеров. Она с молоком матери впитала правила этого мира. А правила здесь просты: сила определяется твоим умением подчинять механизмы. Сегодня мы и проверим, на что ты способен.

Они пришли на огромный полигон, похожий на ангар для дирижаблей. В центре стояли несколько странных аппаратов. Они были похожи на сферы диаметром около двух метров, опоясанные вращающимися кольцами и усеянные датчиками. От них тянулись гибкие кабели к пульту управления.

– Тренажеры начального уровня, – объяснил Громов. – «Капли». Твоя задача – войти в ритм, синхронизироваться с системой и пройти базовую полосу препятствий». Он указал на подвесные балки, движущиеся мишени и вращающиеся кольца в дальнем конце полигона. Вокруг уже собралось человек двадцать студентов, в том числе и Лиза Воронцова, которая наблюдала за происходящим с отстраненным видом, скрестив руки на груди.

Тёму подвели к одному из аппаратов. Инструктор, суровый мужчина с шрамом на щеке, вручил ему пару перчаток с сенсорами.

– Надевай. Управление ментальное и тактильное. Концентрируйся. «Капля» почувствует твой импульс.

Тёма залез в кабину. Внутри было тесно, пахло озоном и кожей. Он надел перчатки, и его ладони уперлись в вибрирующие рукоятки. Закрыв глаза, он попытался сделать то, что всегда делал инстинктивно: прислушаться. Сначала он услышал лишь общий гул полигона, голоса студентов, скрежет механизмов. Потом он отсек все лишнее. И тогда он услышал ее – тихую, прерывистую песню тренажера. Она была неуверенной, сбившейся с ритма, словно у механизма была аритмия.

– Новичок, начинай! – скомандовал инструктор.

Тёма не стал резко дергать за рукоятки. Он просто представил, как выравнивает этот ритм, как настраивает расстроенный инструмент. Он мысленно гладил вибрирующие рукоятки, успокаивая их. Гул тренажера изменился, стал ровнее, мощнее. «Капля» плавно, почти беззвучно оторвалась от пола.

Со стороны это выглядело странно. Обычно новички заставляли тренажеры дергаться, крениться и издавать пронзительный визг перегруженных моторов. Тёма же парил в воздухе неестественно устойчиво.

– Преодолей полосу! – крикнул инструктор.

Тёма повел аппарат вперед. Он не продумывал каждый маневр, как это делала бы Лиза. Он просто чувствовал, где нужно замедлиться, чтобы пропустить движущуюся балку, и где добавить мощности, чтобы проскочить через вращающееся кольцо. Это был не полет, а танец. Танец человека и машины, понимающих друг друга без слов.

Когда он закончил, поставив «Каплю» на место с ювелирной точностью, в ангаре наступила тишина. Даже инструктор смотрел на него с недоумением. На табло замигал результат: не самый быстрый, но со стопроцентной точностью и нулевым перегрузом для системы.