Тени в окне

RemVoVo

Тени в окне

Глава 1. «Последний вагон»

Я вышел из поезда, когда солнце ещё не решилось показаться. Утро висело над платформой, как грязное полотенце – влажное, серое, с дурным запахом. Вокзал в Лебяжьем был похож на чью-то забытую зубную щётку: когда-то белую, теперь – жёлтую и кривую. Вывеска над входом скрипела под порывами ветра, будто пыталась сказать что-то важное, но забыла слова.

Я тащил за собой старый чемодан из потрескавшейся кожи – подарок Милы на мой тридцатый день рождения. Она говорила тогда: «Пусть он возит тебя к новым историям». Теперь он возил меня к единственной, что ещё осталась: тишине.

Меня звали Арсений Ветров. Когда-то это имя значило что-то в литературных кругах. Мои первые две книги раскупались, как свежий хлеб в монастырской лавке. Но третья – та, которую я писал уже после похорон, – провалилась так глубоко, что даже чайки на берегу не стали её клевать. Издатель сказал это прямо: «Ты потерял голос, Арсений. Или найдёшь его – или мы расстанемся». Он не упомянул Милу. Не сказал, что она умерла. Но я знал: именно это убило мой голос. Слова исчезли, как пыль из пустой комнаты.

Я не спал полноценно почти год. Мою душу разделило на до и после. Сон был пыткой а не спасением. Лицо жены в слезах, образ в темном. Все давило на грудь. Я спал вполглаза, вполдуши, как человек, который боится пропустить момент, когда тень на стене сдвинется и скажет: «Ты виноват». Потому что я был виноват. Не перед законом, нет. Перед тишиной. Перед тем, что осталось от Милы – её духом, её письмами, её любимой кружкой с трещиной на ручке, которую я так и не выбросил.

Этот городок – Лебяжье – показался мне последним шансом. Глухое место, где никто не знает меня, не ждёт от меня ничего. Только озеро, лес и старые дома, прижавшиеся друг к другу, как старики на скамейке. Здесь, думал я, можно снова начать дышать. Или хотя бы притвориться, что дышишь.

Такси не было. Откуда ему взяться тут и телефон то не ловил. Тут и машин я не видел. Я пошёл пешком пиная камешки на разбитой дорогой, сверяясь с распечатанным листком – адрес, который прислала агент по недвижимости. Её звали Людмила Ивановна женщина под сорок, лицо слишком красивое для этого мрачного места, и она говорила медленно, с тяжёлым выдохом, будто каждое слово давалось ей с болью. «Дом свободен, – сказала она. – Недорого. Но… вы точно уверены?» Я не спросил, почему она так сказала. Мне было всё равно. Уверенность – роскошь для тех, кто ещё верит в будущее.

Дом стоял на отшибе посёлка, почти на берегу озера. Дом таивший слишком много тайн. Окна похожие на глаза от черепа. Труба которая почернела и больше похожа на палец мертвеца. Белая краска облезла, обнажив серую древесину, как плоть под обгоревшей кожей. Деревянное крыльцо скрипнуло под моей ногой, словно предупреждая: «Не входи». Я вошёл. Не верил я в предупреждения. Душа стала болеть. Образ жены промелькнул в голове. По телу прошли мурашки.

Внутри пахло плесенью, старым воском и… чем-то ещё. Чем-то едким, почти металлическим. Я открыл окна. Холодный воздух ворвался внутрь, разгоняя застоявшиеся духи. Свет проник сквозь грязные стёкла, осветив пыль, кружащуюся в воздухе, как мотыльки, рождённые из праха.

Дом был прост: одна большая комната, кухня с чугунной печью, спальня и узкий коридор, ведущий в подвал. Никакой мебели, кроме старого письменного стола у окна и железной кровати без матраса. На полу – доски, местами прогнившие. В углу – шкаф с зеркалом, треснувшим по диагонали.

И всё же… было в этом месте что-то странное. Не зловещее. Нет. Скорее – ожидающее. Как будто дом не пустовал, а ждал. Кого-то. Может, меня. Может просто новую жертву что бы прожевать и выплюнуть.

Я поставил чемодан у стены и сел на подоконник. Посмотрел в окно, темное пятна на ней сливались в узоры которые рисовали ужасные картины, щупальца обвивали животных и людей. Но я решил посмотреть дальше. Озеро было тёмным, почти чёрным, несмотря на утро. Вода не шевелилась. Ни ветерка, ни птиц. Только тишина – густая, как смола.

В первый раз за много месяцев мне захотелось писать.

Не ради контракта. Не ради славы. Просто… рука потянулась к блокноту. Я вынул его из кармана, открыл на чистой странице. И написал: «Я приехал сюда, чтобы исчезнуть. Но дом уже меня нашёл».

Слова выглядели чужими. И всё же – моими.

Позднее, когда я распаковывал вещи, в шкафу я нашёл перчатку. Детскую. Серую, с вышитой белой ниткой – буквой «А». Я долго держал её в руках. Маленькая, хрупкая. Как жизнь.

Стемнело, погода была на удивление хорошей. Мой желудок предательски заурчал. Вечером я пошёл в магазин за хлебом и водой. Продавщица – пожилая женщина с лицом, исчерченным морщинами, будто реками на старой карте, – молча подала мне хлеб. Когда я протянул деньги, она вдруг сказала:

– Вы в том доме живёте?

– Да.

Она медленно кивнула, не глядя на меня.

– Там недавно… случилось.

– Что случилось? Расскажите пожалуйста? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Она не ответила. Просто положила сдачу на прилавок, повернулась и ушла в заднюю комнату. Дверь за ней закрылась с глухим стуком. аромат дешевых духов и освежителя мебели забилось в горло. Кашель пробил меня. Есть сразу перехотелось. В магазин зашла девочка лет десяти с мамой.

– Это тот дядя да, в который живет в том доме? – Спросила девочка у мамы.

– Не смотри на него, а то нечистое притянешь. – Сказав это мать протянула дочь к себе отстраняясь от меня как от чумного.

Выбежал из магазина закрыв рот что бы не вырвало. Тучи темные и пугающие закрыли небо. Деревенские отворачивались от меня если видели. Собаки лаяли. Мне стало смешно и одновременно грустно.

Я вернулся домой под дождём. Мелким, колючим. Дождь стучал в окна, как пальцы по стеклу. Я зажёг керосиновую лампу – электричество ещё не подключили. Свет был жёлтым, дрожащим. Тени плясали по стенам, принимая странные, почти человеческие очертания.

Я сел за стол. Открыл ноутбук. Он не работал – батарея села, а розеток без электричества не было смысла искать. Тогда я взял блокнот и ручку. Писать было трудно, ручка предательски не хотела писать, пришлось на нее подышать. Я вздохнул глубоко, запах гари заполнил легкие.

«Кто жил здесь до меня?» – написал я.

Пауза. Тишина. Только дождь.

И вдруг – скрип. Не снаружи. Не ветер. Скрип – надо мной. Как будто кто-то шагнул по полу на чердаке.

Но дом был одноэтажный. И я точно знал что тут никого не живет. Ни кто в деревне не придет ко мне домой. Меня бояться как животные огня.

Я замер. Сердце заколотилось, как пойманный голубь. Я встал, подошёл к потолку, прислушался. Ничего. Только капли с крыши.

«Нервы», – сказал я вслух. Голос прозвучал чужим в этой пустоте. Эхо от стены вернуло – «Не вы»

Я вернулся к столу. На странице, где я писал, появились новые слова. Не мои. Тонкий, почти детский почерк:

«Он смотрит, он рядом».

Я резко захлопнул блокнот. Руки дрожали. «Это ерунда, – прошептал я. – Я устал. Я голоден. Это – галлюцинация. Я в это не верю».

Но в душе я знал: это не галлюцинация.

Позже, лёжа на полу (матраса у меня не было), укрытый курткой, я думал о Миле, о своей любимой. Как она смеялась, когда я читал ей свои первые главы. Как говорила: «Ты пишешь не про людей. Ты пишешь про то, что между ними – про тени. Смотри если долго смотреть на бездну она посмотрит на тебя». Я тогда не понял. А теперь… теперь я чувствовал эти тени. Они были здесь. В этом доме. В этом городе.

Ночь прошла как обычно не спокойно. Кошмары всю ночь. Мое тело как будто покрыто было щупальцами. И через них моя энергия была выкачена, но куда я не знал. И кто принимал ее.

Утром я проснулся от странного звука – будто кто-то дышал рядом. Нежное дыхание пахло мятным зубным порошком, что так любила жена. Открыл глаза. Никого. Только серый свет в окне. Но на полу, рядом с моей головой, лежала та самая детская перчатка. Я был уверен: я положил её в шкаф.

Я поднялся, оделся, вышел на крыльцо. Озеро всё так же не двигалось. Вода – как зеркало, отражающее небо без надежды.

Я знал, что должен уехать. Уехать сегодня. Пока не поздно.

Но я не уехал.

Потому что впервые за год я почувствовал – живое слово шевельнулось внутри меня. Не мёртвое, не искусственно выдавленное, а настоящее. Оно требовало быть написанным. И ради него я готов был остаться даже в доме с тенями.

Вернувшись внутрь, я снова сел за стол. Открыл блокнот. Стёр чужие слова. И начал писать свою историю.

Историю о том, как я приехал в Лебяжье.

Историю, которая, возможно, станет моим последним шедевром.

Или моей последней ошибкой.

Глава 2. «Пыль и холод»

Я проснулся от запаха.

Не от холода – хотя в доме было так сыро, что, казалось, стены потеют, – не от ветра, скребущего по оконному стеклу, как когтями. А от запаха. Того самого: гарь, старая бумага и что-то ещё – тонкое, почти цветочное и мятное, но уже начавшее гнить. Как букет, забытый на надгробии.

Мила любила жасмин и мяту. Говорила, что они пахнут «обещанием, которое не сдержали». Я тогда смеялся, а она смотрела в окно и не отвечала. Сейчас, в этом доме, жасмин и мята пах похоронами.

Я встал с пола, где провёл ночь, и сразу почувствовал боль в спине – привычного уже спутника моей новой жизни. Бесприютной, пустой, будто я сам стал призраком, бродящим между строк чужой, недописанной книги. Но сегодня я чувствовал иное. Внутри, глубоко, где-то за рёбрами, шевелилось нечто: не надежда, нет. Слишком громко звучит это слово. Скорее – интерес. Тревожный, почти болезненный. Как у зверя, почуявшего приманку.

Я подошёл к окну. Озеро не изменилось. Вода – гладкая, чёрная, без единой ряби. Ни чаек, ни лодок. Только мёртвая тишина. Город за моей спиной тоже молчал. Ни гудков, ни голосов. Даже собак не было слышно. Лебяжье дышало как спящий старик – еле-еле, с перебоями.

Вернулся к столу. На нём лежал блокнот. Я не трогал его с вчерашнего вечера, после того как стёр строчку «Он смотрит, он рядом». Но теперь блокнот был открыт. На чистой странице – снова почерк. Не мой. Тот же, что и вчера. Тонкий, дрожащий, будто писавший боялся быть замеченным.

«Ты не первый, щупальца тебя не оставят. Ты вкусный, твоя боль нам нравиться».

Я сжал зубы. «Хватит», – сказал я вслух. Голос прозвучал пусто, без эха. Я вырвал страницу, смял её и бросил в угол. Потом, словно в насмешку самому себе, поднял, разгладил и положил обратно. Почему? Не знаю. Возможно, потому что впервые за год меня кто-то прочитал. Даже если это – игра уставшего разума. Меня выбрали из многих и я вкусный. Так говорила моя жена после каждого поцелуя.

Я решил осмотреть дом как следует. Не как временный ночлег, а как место, в котором мне предстоит жить – и писать и может умереть. Если только тени не выгонят меня раньше. Щупальца могут в любую ночь подумать что мной можно поесть до отвала и забрать мою жизнь. Для того кто больше меня и больше всей жизни, кто не жив но и не мертв. Кто следит, но у кого нет глаз.

Комната была просторной, с высокими потолками, покрытыми трещинами, словно паутиной, хотя и паутин тут хватала. Они как моя жизнь вязкая и прочная если в ней кто то есть кто может залатать дыры если они возникают, сейчас у меня никого нет и наверное не будет. Обои – когда-то, наверное, бежевые с узорами в виде цветов розы – облупились клочьями, открывая под собой другую, более старую обивку: тёмно-зелёную, с узором в виде виноградных лоз. На стене висели пустые гвозди – кто-то снял картины. Или их украли. Или это были алтари неведомым богам что давно исчезли из материального мира, но живут за его гранью.

Я прошёл на кухню. Чугунная печь покрыта ржавчиной. На полке – пустые банки, крышки от кастрюль, сломанная ложка. В углу – старая бутылка из-под молока с этикеткой, выцветшей до неузнаваемости. Никаких следов недавней жизни. Только запустение. Черная сковорода со следами гари и копоти что переливались в невыносимого вида узоры похожие на руны. На стене углем рисунок уродского создания что беззубым ртом мне улыбался. Видно что его пытались стереть но неудачно.

Спальня оказалась самой странной.

Кровать – узкая, железная, – стояла у стены, напротив зеркала на дверце шкафа. На ней повсюду были вычерканы пентаграммы. Сам шкаф был массивным, из тёмного дерева, с резными узорами: луна, сова, сплетённые ветви и много невиданных зверей что пугали одним лишь видом их щупальца вытягивали жизнь со всех кто рядом. Запах здесь был сильнее всего – тот самый, смесь гари и жасмина. Я открыл дверцу. Внутри – пусто. Только пыль и тень и ощущения присутствия. Но на нижней полке лежала та самая детская перчатка, которую я, несомненно, положил обратно вчера вечером. Я взял её. Она была влажной. Как будто её недавно держали в руке. Она была теплой, как будто ее только что сняли с руки.

– Кто ты? – прошептал я.

Тишина не ответила. Она лишь молча улыбнулась своим беззубым ртом в темном углу разминая щупальца.

Я вернулся в гостиную, достал из чемодана блокнот поплотнее – тот, что Мила подарила мне на день рождения. Кожаный переплёт, страницы в линейку, дорогой моему сердцу подарок который сохранил ее запах. «Пусть в нём родятся настоящие истории и оживут твои мечты», – написала она на первой странице. Я не открывал его с тех пор, как она умерла. Слишком больно было видеть её почерк.

Но сегодня я открыл.

«Если ты читаешь это – значит, ты снова пишешь. Я горжусь тобой. Боги времени и тени помогут тебя написать твой долгожданный шедевр».

Я сжал блокнот в руках, пока костяшки не побелели. Глаза защипало. Я не плакал с похорон. Не позволял себе. Слёзы – роскошь для тех, кто знает, что их услышат. А меня никто не слушал. Даже я сам.

Я сел за стол, открыл ноутбук – всё ещё нет электричества, но я же написал смс риэлтору, она же обещала решить эту проблему – и начал писать на бумаге.

Дом в Лебяжьем – не просто строение из дерева и стекла. Он дышит. Он помнит. Он ждёт. Он дом не для людей. Я не знаю, кто жил здесь до меня, но он оставил после себя не вещи, а следы – как волк в снегу. И я боюсь, что, следуя за ними, выйду не к разгадке, а в ловушку.

Слова лились легко. Слишком легко. Как будто я не сочинял, а восстанавливал что-то уже написанное. Я писал почти два часа, не отрываясь. История лилась сама, про щупальца, про девочку из магазина. Про собак и пауков что бегают по стенам которые совсем не стеснялись меня. Потом откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

И замер.

За стеклом, у самого края берега, стояла фигура.

Высокая, в длинном пальто, с опущенной головой. Не двигалась. Просто стояла, глядя на дом. Или на меня. Щупальца за ней были едва заметны и я услышал что он смеется своим беззубым ртом.

Я вскочил, подбежал к окну. Фигура исчезла. Только чёрная вода и серое небо. Мелькая рябь пошла по воде. Ворона крикнула вдали. Холодок прошел по спине.

«Галлюцинация», – сказал я, но голос дрожал.

Я вышел на крыльцо. Воздух был острым, как лезвие. Я обошёл дом снаружи. Никого. Ни следов на земле, ни звуков. Только ветер, наконец-то проснувшийся, шумел в кронах берёз. И рябь на воде.

Я вернулся внутрь, закрыл дверь на засов, – и снова сел за стол. Но писать не мог. Мысли путались. Я вспомнил слова продавщицы: «Там недавно… случилось». И вопрос агента: «Вы точно уверены?»

Кто жил здесь? Во что он верил, что дом стал таким?

Я решил пойти в библиотеку. Если в этом городке что-то и сохранилось, то именно там – среди книг, пыли и молчаливых архивов. В каждом городке и деревне он есть и там работают самые храбрые люди ведь они хранители времени и местных традиций.

Библиотека находилась в старом здании бывшей школы – трёхэтажное строение из красного кирпича, с разбитыми ступенями и выцветшей табличкой. Внутри пахло бумагой и плесенью – знакомый, почти родной запах. За стойкой сидела пожилая женщина в очках. Вязала. На табличке было написано: «Агриппина Семёновна».

– Здравствуйте, – сказал я.

Она подняла глаза. Взгляд – острый, как игла. Она знала кто я, слухи быстро разносятся.

– Арсений Ветров, – представился я. – Только что поселился в доме на Береговой, 17.

Она перестала вязать. Медленно положила спицы на стол.

– Тысяча семь? – переспросила она, будто проверяя.

– Да.

Она вздохнула. Не с сочувствием. С усталостью.

– Лесной жил там.

– Кто?

– Игорь Семёнович Лесной. Учитель истории. Добрый человек. Умный. Но странный и замкнутый. Убит две недели назад.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод.

– Убит?

– Да. В своём доме. Ночью. Полиция говорит – ограбление. Но ничего не пропало. Ни телевизора, ни денег. Только… его дневник исчез. И блокнот с записями. И конечно его картины на стенах, от них жутко было. Посмотришь на них и ночью спать не хочется. Хорошо что они исчезли.

– Вы его знали?

– Все его знали. Он читал лекции здесь, в библиотеке. О местной истории. О монастыре. О старых легендах. Он верил, что прошлое не мертво. Оно просто… спит. И готово пробудиться что бы пожрать мир своими щупальцами.

Я сел на стул напротив.

– Почему его убили?

Она покачала головой.

– Не знаю. Но он перед смертью стал… странным. Говорил, что «нашёл вход». Что «время – не линия, а круг». Люди думали – сошёл с ума. Но я… я верю, что он что-то узнал. Или ему дали узнать.

– Что именно?

– Не сказала. Только… упоминал имя. Хронос.

– Хронос?

– Да. Не как человека. Как… силу. Или место.

Я записал это в блокнот. «Хронос». Звучало как название романа. Или проклятия.

– А полиция? – спросил я.

– Закрыли дело. Сказали – бродяга, проходил мимо. Но в Лебяжьем нет бродяг. Здесь все друг друга знают. Даже мёртвых.

Она замолчала, потом добавила тише:

– Ты – второй, кто пришёл сюда после него. Первый… не задержался.

– Кто был первый?

– Не знаю. Мужчина. Пробыл три дня. Уехал ночью. Не попрощался. Он как говорят "испарился". Даже вещи остались от него. Разделили их между местными.

Я почувствовал, как внутри зарождается сюжет. Настоящий. Не выдуманный. Живой.

– Можно мне посмотреть его книги? То, что он писал?

– У нас есть его лекции. И копия школьного архива. Он сам их сюда приносил. Боялся, что потеряются.

– Покажите, пожалуйста.

Она встала, ушла в подсобку. Вернулась с тяжёлой папкой, перевязанной шнурком.

– Береги. Это всё, что осталось.

Я открыл папку. Внутри – аккуратные распечатки. Заголовки: «Тайны Лебяжьего монастыря», «Ритуалы времени: миф или память?», «Символ Хроноса в славянской традиции», «Боги теней и как они разрушат мир своими щупальцами».

Я листал, и чем дальше, тем сильнее становилось ощущение: Лесной был не просто учителем. Он был охотником. Охотником за тем, что скрыто между строк истории. За тем что намного больше чем он и это место.

– Он пытался что-то остановить? – спросил я.

Агриппина Семёновна посмотрела на меня так, будто я уже знал ответ. Она кашлянула не решаясь ответить.

– Он пытался закрыть дверь, которую открыл, – сказала она. – Но, видимо, дверь закрылась за ним. Интересно что вылезло оттуда и что его тут ждет?

Я вышел из библиотеки, держа папку под мышкой, как святыню. Небо стало ещё темнее. Дождь вот-вот начнётся. Прохожие как всегда сторонились меня, хотя я заметил в лицах их не страх а удивление. Они удивлены что я еще жив?

По дороге домой я думал: «Это мой шанс. Настоящая история. Не выдуманная. Живая. Опасная».

Но я не знал, что история уже выбрала меня. И мне не выбраться отсюда не написав ее и узнав ответ на все вопросы. Терять мне нечего.

Дом встретил меня тишиной. Я вошёл, запер дверь, хотя ключа не было. Просто задвинул засов, которого вчера не существовало. Или я его не заметил?

Я сел за стол, стал перечитывать записи Лесного. Он писал о монастыре XVII века, разрушенном в 1722 году. О том, что монахи «работали с течением времени и порталом в иной мир» – не магически, нет, а через архитектуру, звук, ориентацию зданий. Один абзац особенно цеплял:

«Хронос – не бог. Не дух. Это принцип. То, что делает память плотью. Тот, кто поймёт Хроноса, сможет вернуться. Но не тело – а момент. И если момент не был завершён… он возвращается снова и снова. Но нужно быть осторожным он требует плату ха это».

Я отложил бумаги. В голове крутилась мысль: Мила. Автомобиль. Дождь. Письмо в телефоне. «Ты не справишься».

Я не завершил тот момент. Я бежал от него.

А что, если дом – это вход в него? Но что я могу предложить ему? Что он попросит?

Я встал, прошёлся по комнате. Вдруг заметил: зеркало в спальне изменилось. Раньше трещина шла по диагонали. Теперь – вертикально. Как будто стекло разбилось заново.

Я подошёл ближе. В отражении – только я. Бледный, с тёмными кругами под глазами. Но когда я моргнул, на мгновение за моей спиной мелькнула детская фигура – в сером платье, с опущенными руками и щупальцами за ее спиной.

Я резко обернулся.

Пусто. Как и должно быть.

Сердце колотилось. Холодок пошел по спине. Я вышел из спальни, сел за стол, стал писать. Писал без остановки. О Лесном. О доме. О Хроносе. О своей вине. О жене. О том что мне надо вернуться назад. О том что я готов отдать за это.

Когда поднял голову, было уже поздно. За окном – ночь. Луны не было. Только чёрное небо. Озеро и рябь на нем.

И тут я услышал.

Тихий, почти неслышный шёпот.

Не снаружи. Не сверху. Изнутри шкафа.

Я встал. Подошёл. Открыл.

Пусто. Чего я хотел найти свою жену которая выпрыгнет мне в объятья?

Но на дне, в углу, лежал лист бумаги. Свежий. Чистый. Я поднял его. На обратной стороне – уже знакомый почерк:

«Он выбрал тебя ты вкусный».

Я смял бумагу. Выбросил в печь. Но знал: это не конец. Это начало.

Потому что я больше не писатель в кризисе.

Я – часть истории.

И она уже пишется. Но я не знал начало ли это моей истории или уже финал?

Глава 3. «Смерть учителя»

На третий день в Лебяжьем я перестал есть по расписанию. Еда стала чем-то второстепенным – как сон или одежда. Главным стало писать. Каждое утро я садился за стол, открывал блокнот и погружался в мир, который, казалось, существовал независимо от меня. Я не сочинял – я восстанавливал. Как археолог, расчищающий землю от пыли, чтобы обнажить то, что уже лежит под ней.

Но чем глубже я копал, тем больше чувствовал: это не просто история об Игоре Лесном. Это история обо мне. О моей вине. О моём страхе. О том, как однажды я отвёл взгляд от дороги – и потерял всё. Мой мир разрушился и разделился надвое.

И всё же я продолжал. Потому что впервые за год слова ожили. Они пульсировали, дышали, требовали быть услышанными. А я – их последний носитель. Я тот кто может их оживить и дать им рассказать историю другим, что бы их не забыли, что бы помнили.

В обед я вновь отправился в библиотеку. Агриппина Семёновна уже ждала меня. Не улыбалась, но и не отгоняла. Просто кивнула – значит, можно пройти. Значит она приняла факт моего существования и не против него. По дороге все равно меня сторонились, но одна девочка лет семи поздоровалась.

– Вы не спали, – сказала она, не спрашивая.

– Нет.

– Лесной тоже не спал в конце. Говорил: «Сон – ловушка для тех, кто боится правды». И твердил о щупальцах что высасывают жизнь. Это говорит плата, только за что не говорил.

– Как его убили? – спросил я, садясь за тот же стол.

Она вздохнула, сняла очки, протёрла их платком.

– Нашли его утром. Соседка – та, что живёт через дорогу. Ты ее видел с дочкой в магазине. – пошла принести ему молоко. Дверь была открыта. Он лежал в гостиной. На полу. Глаза открыты. Ни следов борьбы, ни крови. Только… странное выражение лица. Как будто он увидел то, что не должен был увидеть. И следы щупальцев на руке.

– Судмедэкспертиза?

– Сердечный приступ, сказали. Но у него не было проблем с сердцем. Он ходил купаться в озере зимой. И осьминогов там не водиться.

– Значит, не приступ.

– Нет, – тихо сказала она. – Не приступ.

Она встала, прошла к шкафу, достала папку из нижнего ящика. Толще предыдущей.

– Это его личные записи. Те, что не входили в лекции. Он просил хранить их здесь… на случай, если что-то случится.

– Он знал, что умрёт?

– Он знал, что рискнёт. И как ты понял он проиграл. Проиграл в ставке с жизнью. Не проси от жизни больше чем готов взять.

Я открыл папку. Первые страницы – черновики, пометки, схемы. Потом – дневник. Точный, аккуратный почерк Лесного: