Августина

алина штольц

Августина

Глава I. «Спрос не грех, отказ не беда».

❝ – А где я могу найти кого-нибудь нормального?

– Нигде, – ответил Кот, – нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально. ❞

Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес».

Кто бы мог подумать, что чудотворная Мария Эмбер Николь заболеет? Да ещё и настолько, что загремит в больницу?

Ну, и кто бы мог подумать, что любимую секретаршу начальника будет заменять его любимая зверушка?

Шутка.

На деле секретарское кресло занимали ежедневно разные мученики. Каждый раз оставляли друг другу в ящике стола тайные пометки.

Мелочи, написанные вовсе не для глаз хозяина, но важные для работы с людьми. Если глубокоуважаемыйначальник их найдёт… Ох, головы полетят без выяснения обстоятельств и без разбора.

Гадости про клиентов – прерогатива Мастера, недоступная простым смертным.

Самое дурное в этой работе не то, что приходится милейше надуривать по телефону.

Нет. Не это.

Докладывать на каждого обитателя – мерзкая часть человеческих и рабочих отношений.

Любимое в этом дурдоме из чужих обязанностей остаётся вести расписание и следить за встречами. Иногда можно побаловать себя, раздражая Мастера. Это звучит проще, чем кажется: нужно просто звонить ему по рабочему вопросу, выдавливая голос Марии Эмбер Николь.

Эту женщину не выносил никто. И взаимно.

Во-первых, имя. Глупое и не подходящее. Словно титулов навешали, а в словаре посмотреть, что они означают, забыли. Слишком громоздкое для хрупкой женщины, едва достигающей метр шестьдесят.

К тому же, такие имена похожи на знатные, а из этой графиня такая как из пугала Мэрилин Монро: кожа нездорово загорелая, скорее всего, в солярии, брови – густые заросли кустарника, осанка как мост Руйи.

Иными словами, не барыня, а кыштымский калик Алёшенька.

Поэтому нарекли её Машка – просто и со вкусом, как у деревенщины.

Во-вторых, все те, кто работают на Мастера, не имеют право оскорблять. Оскорблять-то никто не собирался, но презирать!

Презирать – другое дело.

Правильнее сказать, злиться на человека, который вместо того, чтобы нормально уведомлять о клиентах, занимается иным. Например, доносит о каждом неверном шаге Мастеру.

Если бы доносы совершались на кого-то определённого, то тут уже можно было говорить о какой-то личной неприязни. В том-то и дело, что, у кого не спроси, все жалуются на отсутствие половины клиентов в расписании.

Многие были рады новости о временном уходе Машки, что неудивительно. Некоторые даже на радостях попытались напомнить Мастеру, насколько плохо та выполняет свои обязанности, но, как и ожидалось, в ответ зарплата у жалующихся магическим образом урезалась.

Почему он её не увольняет – загадка. Спит с ней, что ли?

Развалившись в кресле, словно королева на троне, и выгнувшись как самая гибкая кошка, пару раз что-то пробормотала, быстро записала в переливающийся белый, судя по всему, ежедневник. Гадалка, которой уготовлена такая тяжёлая ноша секретаря на сегодня, равнодушно оценивает каждого заходящего и уходящего.

Медленным постукиванием каблуков блондинка в розовой кофточке раздражает и вызывает мигрень. Мимо проходя, каждый раз подмигивает «секретарше», но, благо, разговаривать не стала.

Великовозрастный мужчина с длинными усищами не соизволил даже ради приличия обронить хоть приветствие или бросить взгляд. Было бы поразительно, сели бы Мисье Андро обратил внимание на «предмет мебели». Не могло не радовать, что женщина за стойкой была пустым местом для него.

Женщина с грустными, бездонными глазами нерешительно стояла у стойки. Долго-долго. И рот её то открывался, то закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. В конце концов она ушла.

И пришла вновь.

Бедняжка бросает взгляд на часы, руки непроизвольно сжимают ручки сумки. Пальцы белеют от силы, с которой она вцепляется. Там – внутри сумки – всё, что у неё есть. Всё, что осталось. Это единственный шанс. Шанс на какую-то надежду.

Небесные ручьи устремляются на овальное лицо – бледное, будто измазанное пеплом прошлого. Алые губы, налитые густой кровью, время от времени растягиваются в ленивой ухмылке.

Её красота не манила. Она подчиняла.

– Добрый день. – пересохшие губы размыкаются.

Слова звучат сухо, грубо, с придыханием, будто любой звук ударяет по гландам.

Женщина ступает к стойке медленно, будто пол в любой миг может обрушится от малейшего соприкосновения. В голове пульсирует одно – желание уйти и не вернуться. Вся затея кажется провальной, тяжкой.

Материнство – труд. Невероятный труд, с которым не сравниться ничего в этом мире. И сейчас незнакомка с печальными глазами принимает это бремя с почтительной осторожностью: разбирает ситуации на маленькие детали, делает шаги наперекор себе. В здравом уме никогда бы она не обратилась бы к экстрасенсам, гадалкам и прочим.

Никогда. В других обстоятельствах. В этих – иначе нельзя.

Медовые глаза поднимаются, чтобы недовольно окинуть посетительницу. Взгляд впивается в каждый миллиметр кожи, пробирается внутрь и выворачивает всё вверх дном. Ладони мгновенно покрываются потом, а тело сковывает неловкость. Так странно – оказаться объектом тщательного наблюдения красивой незнакомки, оставаясь… Собой.

Мысль пронзает внезапно: причёска вышла ужасной, ведь не было даже времени состряпать из волос что-то уместное. Лицо осунувшееся и грустное – такое, которое можно лицезреть на похоронах у женщины, потерявшей самое родное. И от этого стыд пронзает сердце: ребёнок ещё жив, а она уже мысленно устраивает ему панихиду.

Несуразной казалась и праздничная рубашка, подаренная мужем на годовщину, и юбка, усыпанная цветами сакуры. Туфли, изношенные бесконечными дорогами, выцвели, зачахли, почти растворились, цепляясь за землю.

– Вы к кому? – мягко произносит женщина за стойкой.

Голос звучит обволакивающе, успокаивающе, словно это не секретарша, а матушка в страшный шторм, уверяющая о безопасности.

– У меня такое дело… Только Вы можете помочь! Понимаете…

Красотка за стойкой не позволила и начать изливать душевные муки – прервала взмахом поднятой руки.

– Не нужно, – напевно говорит незнакомка. – Не изливайте душу той, кто не готов к этому.

Она наклоняется вперёд, лёгким движением откидывает волосы с плеча. Серьги с красными камнями в форме сердца блестят, сразу притягивая взгляд серебристыми элементами и крестиками. Её пальцы тянутся к телефону на столе.

Интересно…

Розовый дисковой телефон сияет в приглушённом свете лампы. Выглядит новым, почти не тронутым, но трещины на корпусе говорят сами за себя.

Кто вообще такими только пользуется в наше время?

– Приберегите свою историю для Мастера, – улыбнулась Муза уголком губ. – Он любит их коллекционировать.

И чудо техники зазвучало гнусавым голосом – распевным и весёлым. Мастер всегда искрил озорством, принимая трубку, словно сатир, разодравший очередную нимфу, принимается за вино.

Диалог продлился всего пару минут, но для убитой горем женщины они растянулись в вечность, где её разум застрял, высчитывая каждое хмурое выражение лица юного очарования.

Женщина ещё крепче сжимает портфель.

Поведение секретарши пугает не безумием и не грубостью, а тем, как она реагировала на начальника: с недовольством и неприязнью, сквозившими в каждом подёргивании плеч, сжатии губ на отдельные реплики и в том, как она невольно вжималась, всякий раз ища опору.

Трубка с грохотом полетела на своё законное место, а губы автоматически выгнулись в приятную дугу.

– Вас ожидают. Проводить?

– Было бы неплохо, – автоматически вырвалось. – Как Ваше имя?

Велюровые брюки-клеш подчеркивают бёдра, когда незнакомка с грацией приподнимается с места. От вопроса работница слегка морщится.

– Имена переоценены, дорогая. Вот какое у Вас?

– Дария.

– Дария! Надо же. Как у сельской простушки, – протянула секретарша, наслаждаясь моментом. – Но пусть будет так.

Смех незнакомки заставил сердце Дарии болезненно сжаться. Она неловко отвела взгляд, чувствуя, как щёки вспыхивают от смущения и стыда.

С участием и будто бы виновато женщина с интересным подходом к именам кладёт ладонь ей на плечо. Фарфоровое лицо остаётся безмятежным с опасным огоньком в глазах. Пальцы обдают холодом – кожа Дарии под их прикосновением словно пролежала в морозильнике.

– Вы не Дария, Вы – Река. Тихая и спокойная, в которую хочется занырнуть знойным летним днём, – лукаво взглянув на клиентку, добавила она. – Ну как Вам, м?

Дария тяжело вздохнула и покачала головой.

– Имена всё-таки практичней. Рек-то сотня.

И они неспешно двинулись вперёд.

– А Дарий? А Миш? А Паш? – легко бросила собеседница. – Только они ведь вовсе без смысла.

Дария смутилась, но промолчала.

– Так как вас называть

– Муза.

– Не слишком ли помпезно? – удивилась Дария.

– Не я нарекла себя так, – лучезарно ответила женщина.

Смущённое выражение лица собеседницы и лёгкая язвительность в сиплом голосе нисколько не смутили обладательницу столь звучного прозвища.

Наоборот – это льстит ей. Это даёт понять, что в ней разглядел что-то особенное тот, кто нарёк её так. Губы сложились в пустую, глуповатую, но нежную улыбку, а глаза заискрились весельем и нетерпением.

Дария не нашлась, что ответить – лишь кивнула. Лезть в этот омут беспорядочных, не до конца понятных мыслей не хотелось. Да и нужды не было. В чужую душу заглядывать не стоит.

Своих проблем хватает…

Убранство особняка поражает своим блеском и, разумеется, богатством. Мастер никогда не примерял образ бедняка, помогающего обездоленным, – и не стал бы.

Человек, ценящий роскошь никогда не позволит себе опуститься до такого низкого спектакля.

Дорогие вазы с мифологическими сценами, красные шелковые ковры – словно реки крови, извергающиеся из пасти хищника. Но Дарии больше всего бросается в глаза невероятное количество зеркал. Простые, в позолоченных или похожих на золото рамах,

Они встречают её на каждом шагу. Зеркала встречают на каждом шагу, наблюдают, какой искривлённой походкой бредёт гостья.

Глазаглазаглаза.

Каждый раз в зеркалах встречается уязвлённый и понурый взгляд, принадлежащий точно не ей. Или ей?Осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, болезненная худоба. Картина скорее монстра из ужастика, чем женщины тридцати лет. Смотреть на это невыносимо, и Дария избегает настойчивого взгляда той незнакомки по ту сторону стеклянной оболочки.

Самое необыкновенное здесь – тишина. Она тяжёлым грузом опускается на плечи. Лишь стук шпилек Музы по паркету прерывает эту тишину. Чёрные замшевые лодочки будто парят в пространстве с завидной лёгкостью, даже с удовольствием.

Наверное, пустота в таком огромном доме – обычное дело. Но Дарии стало почему-то необычайно грустно. Роскошь, броская в каждом уголке, никогда не заменит тёплую компанию, семью.

«Наверное, ему здесь одиноко, – проскользнула мысль. – Ни поговорить, ни разделить горе и радость. Не жизнь, а мука».

Сердце потяжелело, словно к нему привязали камень.

Единственные слушатели в этой крепости инакомыслия – молчаливые наблюдатели и хранители залов. Красота природы, написанная неким Л. Барским, радует глаз.

Золотая осень с раскидистым лесом и листья-кораблики, отправившиеся в путь по реке. Тёмная зима, окружившая одинокий дом, из трубы которого по ночной пелене клубится дым, а вокруг снежные валуны, словно затаившиеся хищники. Земные мгновения, запечатлённые навечно.

Но удивительнее всего – портреты. Их немного, в отличие от пейзажей, но каждый написан рукой своего мастера, в особой манере. Статные женщины и мужчины в нарядах своей эпохи смотрят в вечность вычурными, пронзительными глазами. Подписи и даты почти стёрлись, и эти прекрасные незнакомцы остались лишь призраками времени, путниками, застывшими в веках.

Дарии казалось, что она идёт по музею. Экспонаты сменяются один за другим, а рядом будто невидимый экскурсовод рассказывает, как в доме оказался кот из чистого золота или письма Николая II, бережно хранимые под стеклом.

Компания Музы оказалась неожиданно приятной. Длинные коридоры утомляют, но с её присутствием время течёт иначе. Муза элегантна, обходительна. Не хуже джентльмена подаёт ладонь, помогая подняться по лестнице, нескромно берёт под руку, придерживает двери для дамы.

Улыбка не сходила с лица, лишь изредка дёргался глаз. Почти незаметно. Муза много говорит, но никогда не касается чего-то глубокого и начисто игнорирует вопросы о своей личности.

Больше всего ей нравится затрагивать вопросы о искусстве и религии – всё то, что мгновенно вызывает неоднозначные чувства в людских головёнках, желая высказать свою позицию. Дария же радует Музу своими непринуждёнными ответами – лёгкими и спокойными, ничего не доказывающими. Возможно, такого собеседника Муза ждала всю жизнь.

Но всё хорошее непременно быстро заканчивается.

Лучезарная, мягкая улыбка исчезла за массивными дверями вместе с сочувствующим взглядом – с таким, которым обычно отправляли на казнь, прямо в лапы палачу.

В сравнение с холодом коридоров, кабинет буквально жарил. Создалось непроизвольное ощущение, что Дария в аду. Хотелось сорвать с себя одежду, лишь бы избавиться от жара, расползающегося по телу. Причина была в камине, или так хотелось думать? Дорт его знает. Может, дело было в обнажённых дамах в позолоченных рамках.

Взор Дарии упирается в красное бархатное кресло. В нём мужчина, вернее старик. В отсветах пламени его седина переливается, а бокал с красной жидкостью манит зловещим светом.

– Добрый день. Я…

– Дария Захаровна, проходите. Что ж Вы в дверях-то?

Незнакомец и притягивал, и отталкивал своим шелковистым голосом, который местами скрипел то ли зубами, то ли связками, как ржавый забор. Дария удивилась, как он сразу узнал её, но, не придавая значения, ступила на ковёр из кожи какого-то животного.

– Как Вам Муза?

Этот вопрос хоть и подавался как лёгкий интерес, но вышел с нажимом.

– Чудесная. Но немного странная.

Мастер хмыкнул.

– Все мы странные, Дария Захаровна. Как Вам мой дом? – почти мурлычет хозяин, едва удостоив взглядом гостью.

– Неплохой.

– Уж точно, – усмехнулся мужчина, блеснув золотым клыком. – Поместье моего рода. Прадеду досталось за военные заслуги пред Екатериной.

Дария чувствует себя неуютно. Всё походило на допрос.

И все эти вопросы словно уводили от самого главного – «зачем Вы здесь?».

– Мастер… – произнесено это было так пискляво, что названный зажмурился, как от яркого света. По правде говоря, каждая буква выходит так неправильно, словно их сотню раз до этого прожевали. Уверенности, что его действительно зовут так, почти не было. – Я к Вам по очень деликатному делу.

Слова растягивались как гирлянды на столичной ярмарке. Широко и масштабно, простилаются от начала и до конца мероприятия. Надо сказать, красоты много, толку мало.

– Все мы здесь по деликатному делу, – пробормотал он, потряхивая вино в бокале, словно новогодний шар.

Дария моргает, поражённая внезапной тоской, заполонившей комнату, словно холодный ветер, за секунду сорвавший зелёную листву.

– Кто как… Но не в этом дело… Я…

– Вот Ваша задача какая в этом мире? Быть матерью?

От его дьявольского хохота спина покрылась мурашками. Дария сурово хлопнула себя ладонью по юбке, а затем шагнула ближе, чеканя шаг.

– А что в этом такого? Совершенно ничего смешного. Довольно-

– Какая польза от Вашего материнского бремени? Разве что вы растите нового Эйнштейна.

– А что, только Эйнштейн вышел достойным сыном? Или как?

Мастер поднял руку, обрывая спор.

– Я Вам одно, а Вы мне – «с печки бряк, да на горе рак»!

Дария прикусывает язык, чтобы не наговорить того, что крутиться в голове, готовое обрушиться лавиной на Мастера.

Хочется развернуться и уйти навсегда, но тяжёлый чемодан и пугающие мысли пригвоздили к полу, а мантра, поднимающаяся липким слоем с желудка к горлу, неустанно твердит «надо значит надо».

– Хорошо, послушайте, моя дочь…

– Все мы больны. Каждый по-разному. У Вашей что?

– Рак.

На мгновение повисло молчание, густое, вязкое, его можно было черпать ложкой. Мужчина сидел неподвижно, не отрывая глаз от огня. Его плечи опустились, рука бессильно упала на столик. Ничего из сочувствия, сопереживания, даже мины причастности, которую обычно корчат для показа того, что им не всё равно. Ровным счётом ничего.

Пустота.

На загрубевшем лице – лишь задумчивость и отрешённость, будто между ними километры. Вторая рука неосознанно потянулась к бородке, гладя её. О чём он думал – оставалось тайной. Спустя несколько минут потребовал:

– Телефон подайте.

– Вы даже не хотите меня выслушать?

– Всё, что мне нужно я узнал. Телефон, Ображенская.

Дария растерялась. Какой именно? Её или стоящий на тумбочке? Но руки уже сами потянулись к дисковому аппарату.

Руки похожи на дрель, когда на не стоячих ногах, та несётся к телефону на тумбочке. Тут был такой же дисковой аппарат, но совершенно новый по виду без зазоров и трещин.

– Хотите, чтобы мы сказали ей, что она проживёт ещё долго?

Телефон начинает трястись, словно бешеный, но ни звука не издаёт. Сняв звонко подпрыгивающую трубку, Дария не сдерживает оханья: провод вытянулся змеиным телом. Пружина оплела её ноги, как плед. Ни конца, ни края не было видно этого покачивающегося чуда. Перешагнув через ловушку, она морщится, когда до уха доносится повторяющееся писклявое слово из уст Мастера «телефон».

– Нет, – тихо отзывается женщина, подавая трубку. – Хочу, чтобы ей сказали правду. Что она умрёт.

Гл