Полная версия
Ольга Махтей
Хранитель воспоминаний
ПРОЛОГ
«Мы боимся не воспоминаний. Мы боимся того, кем были, когда они формировались».
– из записей Хранителя
Собирались в обыденной тишине, привычно и неторопливо – в ритме, отточенном десятками предыдущих восхождений. Один поправлял лямку рюкзака, другой проверял надёжность карабинов; в каждом жесте жило предвкушение пути. Никакой суеты – лишь сосредоточенное спокойствие людей, уверенных в своих навыках и доверяющих друг другу. Лёгкий шёпот нейлона, мелодичный звон металла, короткий скрип застёгивающейся молнии – всё это сливалось в знакомый, годами выверенный ритм подготовки.
– Выдвигаемся, – тихо произнёс Алекс, будто не желая вспугнуть ускользающее утро.
Он стоял вполоборота у выхода, внимательно прислушиваясь к звукам за стенами дома, и смотрел туда, где сквозь пелену тумана проступал заснеженный пик. В его взгляде читалась невозмутимая собранность человека, привыкшего прокладывать путь первым.
Вскоре они уже двигались по горной дороге, извивавшейся среди стройных елей. Под тяжестью снега ветви склонялись к земле, и время от времени с них срывались плотные комья, бесшумно падая на обочину. Ехали молча, как это часто бывает в начале сложных экспедиций: лишние слова могли нарушить внутренний настрой и рассеять концентрацию. Оставались только дорога, уходящая вдаль, и приглушённый рокот мотора.
К хижине прибыли в сумерках. Автомобиль оставили у подножия поросших мхом камней, рядом с сонными соснами. Когда двигатель затих, пространство наполнилось глубокой тишиной – густой и ощутимой, словно её можно было коснуться рукой. Хижина стояла обособленно, у самого основания холма: тёмные от времени брёвна, узкое крыльцо, крыша, пережившая не одну зиму. Это место не казалось особенно приветливым, но внушало уверенность, что стены выдержат любую непогоду.
– Вполне подходяще, – произнёс Алекс, окидывая постройку оценивающим взглядом. Его глаза, узкие и проницательные, всегда выискивали мельчайшие недостатки и уязвимости.
Дверь оказалась заперта, но под доской крыльца нашелся ключ. В горах это негласный закон: воспользовался убежищем – оставь его в порядке для тех, кто придёт следом. Внутри ощущался стойкий запах дерева и смолы.
Растопили печь, поставили чайник, развернули спальные мешки. Тщательно проверили снаряжение, обмениваясь короткими, немногословными репликами.
– Подъём в шесть, – коротко бросил Алекс и тут же уснул. Он обладал редкой способностью мгновенно «отключаться», когда того требовала ситуация. Макс ещё некоторое время перебирал карабины и стропы, внимательно осматривал верёвку и только потом улёгся.
Дан долго не мог заснуть. За окном завывал ветер, в печи тихо потрескивали дрова. В памяти возник образ деда – человека, с которым можно было говорить обо всём на свете.
Когда-то они часто проводили тихие вечера на кухне. Дед заваривал крепкий чай в старом эмалированном чайнике, ставил на стол две кружки и погружался в воспоминания.
– Говорят, есть один человек, – произнёс он однажды, глядя на кружащиеся за окном снежинки. – Его зовут Хранитель Воспоминаний. Живёт он очень далеко, путь к нему неблизкий. К нему приходят те, кому тяжело жить с грузом прошлого. Он умеет забирать боль, оставляя лишь то, с чем можно существовать дальше, без слёз и терзаний. Но после этого человек уже не будет прежним.
Дан помнил, как спросил тогда:
– А ты хотел бы что-то забыть?
Дед едва заметно улыбнулся. Его взгляд стал спокойным и задумчивым – словно он видел не снег за окном, а картины собственной прожитой жизни.
– Нет, – ответил он тихо. – Память – это то, что делает нас теми, кто мы есть. В ней переплетено и горе, и счастье. Уберёшь одно – потеряешь и другое. Но люди всегда будут искать Хранителя. И кто-нибудь обязательно его найдёт.
Эти слова глубоко врезались в память Дана. И сейчас, глядя на вершины в серой
дымке, он осознавал: впереди не просто очередное восхождение.
Утром собрались быстро. Развели огонь в печи, облачились в непромокаемые костюмы. Алекс тщательно проверил верёвку, осмотрел снаряжение, поправил застёжки на рюкзаке Макса. Дан застегнул куртку и натянул тёплые перчатки. Вышли в промозглую предрассветную тьму и начали путь.
Первые метры давались легко: свежий снег пружинил под ногами, дыхание было ровным. Макс взглянул на высотомер и коротко доложил:
– Всё по графику.
Алекс кивнул в ответ, его внимание было полностью сосредоточено на горном массиве. Дан шёл молча, погружённый в свои мысли, и, казалось, не слышал ничего вокруг.
– Держимся вместе, – напомнил Алекс, не оборачиваясь.
– Принято, – отстранённо ответил Дан.
Связка двигалась по склону чёткой линией: впереди Алекс, за ним Дан, замыкал Макс. По мере набора высоты снег становился всё более рыхлым, видимость ухудшалась – мир сузился до нескольких десятков метров. Подъём превратился в монотонную работу: шаг – выдох, шаг – вдох.
В горах порой возникает странное чувство: внезапно появляется желание ускориться, обогнать кого-то – без какой-либо видимой причины. Дан поддался этому порыву и пошёл быстрее.
– Дан, не сбивай темп, – спокойно, но твёрдо произнёс Алекс.
Но тот не ответил, продолжая подниматься и ускоряя шаг. Ему казалось, что стоит приложить ещё немного усилий – и впереди откроется нечто важное, скрытое за следующим поворотом. Верёвка, соединявшая их, натянулась до предела.
Алекс резко остановился и обернулся:
– Стоп. Вернись в линию.
Дан замер на месте, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Он стоял выше, чем следовало, почти вплотную к Алексу, отклонившись от намеченного маршрута.
– Я просто хочу сократить путь, – тихо сказал он.
– Не нужно. Мы двигаемся вместе, как одна команда, – ответил Алекс ровным голосом.
Пауза затянулась, повисла в морозном воздухе. Макс, находившийся чуть ниже по склону, крепко сжимал верёвку, ощущая, как она дрожит в его руках. Он поднял голову и тихо произнёс:
– Дан… не начинай. У нас всё идёт по плану.
– Если я чувствую, что могу идти быстрее, я пойду быстрее.
Алекс молчал, внимательно наблюдая за Даном. Он пытался понять, в какой момент этот человек перестал быть частью их команды.
– Выбор за тобой. Либо ты в связке, либо один.
Дан на мгновение опустил взгляд, рассматривая белый склон перед собой, потом снова посмотрел на Алекса. В его глазах появилась холодная, упрямая решимость.
– Я иду один.
Щёлкнул отстёгнутый карабин. Дан развернулся и продолжил восхождение. Снег становился глубже, ветер яростно бил в лицо, но он шёл быстро, не сбавляя темпа. Расстояние между ними стремительно увеличивалось.
– Дан! – отчаянно крикнул Макс, пытаясь остановить безумный поступок друга, но тот даже не обернулся.
****
Дан шёл уверенно, легко, словно гора из сурового препятствия превратилась в его верного союзника. Шаг за шагом он уходил всё дальше, постепенно оставляя позади крики и голоса. Все звуки растворялись в резких порывах ветра, как будто их никогда и не существовало.
В наступившей тишине собственное дыхание показалось ему чужим и одиноким. Дан резко обернулся и застыл в изумлении: позади была лишь пугающая пустота. Следы на склоне исчезали, будто их стирала невидимая рука.
– Алекс! Макс!
В ответ – лишь давящая тишина гор, где даже эхо не решалось нарушить их мрачное безмолвие.
Дан отступил на шаг – и внезапно рука наткнулась на что-то неестественно твёрдое. Воздух, казалось бы, не мог обладать плотностью, но перед ним, вопреки здравому смыслу, возникла преграда: невидимая и непреодолимая.
Сжав кулак, он ударил по ней. Ни отзвука, ни трещины – будто бил в пустоту, превратившуюся в стену.
– Что за чертовщина…
Он двинулся вдоль незримой границы. Десять шагов – и снова препятствие. Попробовал в другую сторону – тот же результат. Пространство оказалось замкнутым, тесным, как клетка.
Вернувшись в центр, он почувствовал, как дыхание участилось от подступающей ледяной паники и чудовищного осознания всей абсурдности, всего немыслимого ужаса происходящего.
– Алекс! Макс!
Ответа не было. Лишь настойчивое, гнетущее ощущение чьего-то чужого незримого присутствия. Ни звука, ни малейшего движения – но необъяснимая уверенность, что кто-то стоит рядом.
– Хватит играть в прятки! Покажись! – голос сорвался на хриплый крик, в котором смешались отчаяние и ярость.
В ответ мир вокруг начал медленно погружаться во тьму, словно кто-то постепенно гасил свет. Воздух стал плотным, дышать становилось невыносимо трудно. Дан снова подошёл к невидимой преграде: она оставалась на месте, холодная и гладкая, как отполированное стекло.
Ветер внезапно стих. Звуки исчезли, оставив после себя зловещую, мёртвую тишину. Даже холод отступил, сменившись неестественной, абсолютно нейтральной температурой.
Дан инстинктивно шагнул назад – и нога ушла в пустоту. Не было ни толчка, ни падения, лишь стремительное угасание реальности.
Сознание, прежде чем окончательно погрузиться во мрак, отчаянно уцепилось за единственное, пугающее объяснение: «Обвал!»
****
Сначала они решили, что Дан просто вырвался вперёд. Такое случалось: кто-то ускорялся, чтобы поймать свой ритм. Но на этот раз следы тянулись недолго и внезапно обрывались. Не размытые ветром, не занесённые снегом – просто обрывались, как если бы человек шагнул за невидимую черту и исчез.
– Он не мог уйти так далеко. Это невозможно, – глухой голос Макса выдавал растерянность и тревогу.
Алекс присел у последнего следа. Плотность снега и глубина шагов указывали на то, что Дан шёл уверенно, в хорошем темпе. И вдруг – ничего. Ни провала, ни признаков схода лавины. Чистый, нетронутый снег.
Они замерли, вслушиваясь в ветер. Потом начали поиски: спокойно, без паники, как учили, проверяя каждый метр, каждую трещину. Макс звал друга, но голос тонул в белой пелене. Алекс молчал. Он шел, чуть пригнувшись, прислушиваясь к каждому звуку под ногами. В горах спасает не крик, а слух, который улавливает малейший отклик, треск, движение. Но сейчас не было ничего, кроме ветра и собственного тяжелого дыхания.
Минут через двадцать стало ясно: Дана здесь нет. Ни признаков падения, ни трещин. Будто он перестал существовать между одним шагом и другим.
– Мы его найдём, – произнёс Макс, но уверенности в голосе не было.
– Пока светло, продолжаем поиски.
Они обследовали несколько секторов, даже шире, чем требовала инструкция. Метель усиливалась, видимость ухудшалась. Температура быстро падала. Крик бесследно тонул в безразличном снегопаде.
– Как будто он просто исчез, – выдохнул Макс.
– В горах ничто не пропадает бесследно, – резко ответил Алекс, но в голосе впервые мелькнуло сомнение. – Либо он жив, либо…
Последний обход ничего не дал. Снег заметал следы, ветер гудел, ломая наст. С каждым шагом склон становился опаснее.
– Ещё один проход – и вниз, – сказал Алекс. – Иначе рискуем потеряться сами.
Макс молча кивнул. Его лицо под капюшоном было бледным и осунувшимся.
Вернувшись к месту исчезновения, они некоторое время стояли молча. Метель уже почти полностью скрыла последние признаки присутствия Дана.
Алекс посмотрел на часы: стрелки приближались к шести. До темноты оставалось не больше часа. Продолжать – означало подвергнуть себя опасности, остановиться —признать поражение.
– Спускаемся. С рассветом вернёмся с группой.
Макс не ответил: уходить, зная, что товарищ остался там, наверху, было невыносимо, но это было единственное разумное решение.
К хижине спустились в гнетущей тишине. Рация работала с перебоями: сигнал был слабым и рваным. Алекс несколько раз пытался связаться со спасателями, но удавалось лишь передать обрывочные, искажённые помехами данные. В итоге договорились о вылете группы рано утром.
Ночь тянулась бесконечно. Макс не сомкнул глаз, ворочаясь в спальнике и слушая завывание ветра – теперь этот звук казался ему зловещим, полным упрёка. Алекс сидел у печи, погружённый в свои мысли. Перебирал в уме все варианты, все возможные ошибки. Он знал: шансы найти Дана живым тают с каждой минутой, с каждым порывом ветра, заметающего последние следы.
Глава 1
Дан очнулся внезапно, вырванный из забытья невидимой силой. Несколько мгновений он пребывал в полной растерянности, совершенно не понимая, где находится. Он лежал на боку; всего в нескольких сантиметрах от лица виднелся серый камень, испещрённый тонкими, едва заметными прожилками. Ладонь ощущала прохладную влагу, а во рту застыл терпкий, неприятный привкус крови – будто под языком лежала старая медная монета.
«Где я, чёрт возьми?»
Голову сдавливала тупая, пульсирующая боль, к горлу подступала тошнота. «Дыши. Просто дыши». С огромным усилием перевернувшись на спину, Дан заставил себя дышать глубоко и размеренно. «Правила», – пронеслось в сознании сквозь пелену паники. «Оцени обстановку. Найди ресурсы».
Эти простые принципы уже не раз спасали жизнь, становясь надёжным внутренним щитом. Но сейчас этот щит трещал по швам, не выдерживая столкновения с абсолютным абсурдом происходящего.
Опираясь на скользкую поверхность стены, он медленно поднялся. Каждое движение отзывалось острой болью в мышцах, каждое касание холодного камня неприятно обжигало кожу. Свет проникал откуда-то сверху – тусклый, призрачный, сочащийся сквозь толщу тяжёлого и влажного воздуха. Здесь не было ни окон, ни ламп – только зыбкое свечение, бросающее на стены дрожащие, причудливые тени.
«Что это за место?»
Память возвращалась обрывками, точно кадры из затянувшегося кошмарного сна: ослепительная белизна снега, надрывное завывание ветра, роковой шаг в пустоту и оглушительный удар. Затем – провал в небытие. Но как он оказался здесь? Это не напоминало ни пещеру, ни шахту – нечто иное, необъяснимое и пугающее.
Дан судорожно ощупал карманы: телефон на месте, но экран оставался мёртвым – ни единого огонька. Наручные часы застыли на отметке 10:47, стрелки не двигались. Время здесь словно окончательно остановилось.
Рюкзак лежал совсем рядом. Фонарик, запасные батарейки, нож, верёвка – всё было цело и аккуратно уложено. Казалось, кто-то специально позаботился о сохранности его вещей. Эта мысль не принесла облегчения, а лишь усилила гнетущее ощущение: это ловушка, и он – её пленник.
Выпрямившись, Дан тряхнул головой, стараясь прогнать туман. Он прислонился спиной к стене, покрытой гладкой, скользкой плёнкой. Воздух был пропитан запахом плесени, железа и чего-то кислого, живого. С каждым вдохом приходило понимание: это не просто ловушка – она дышит и чувствует его страх.
– Ладно, – пробормотал он, отчаянно пытаясь убедить себя, что всё ещё контролирует ситуацию.
Пальцы с трудом нащупали кнопку на фонаре; щелчок показался оглушительным в вязкой тишине. Луч прорезал мрак, выхватив из темноты узкий коридор, уходящий в обе стороны. Стены грубой кладки и низкий потолок выглядели созданными чьей-то слепой, безжалостной силой. Тишина буквально давила на уши, заставляя слышать собственное прерывистое дыхание, стук крови в висках и тихий шорох ткани. Даже шаги звучали пугающе глухо, будто звук боялся потревожить покой этого странного места.
– Эй! Есть кто?! – крик быстро угас, бесследно растворившись в тишине.
Дан двинулся вперёд, пригнувшись; он чувствовал, как ледяной холод проникает сквозь влажную одежду, сковывая движения.
Через пару десятков шагов коридор заметно расширился, превратившись в подобие заброшенного технического отсека. Низкий сводчатый потолок, голые, покрытые глубокими трещинами бетонные стены, проржавевшие металлические балки и покосившийся верстак, заваленный строительным
мусором. В углу притулилась обшарпанная печка с отваливающейся дверцей. Слева у стены громоздились несколько пыльных, рассохшихся деревянных ящиков.
Взгляд скользнул по деталям в попытке отыскать хоть какую-то логику в этом хаосе. Толстый слой пыли на верстаке казался нетронутым, но на самом краю виднелся чёткий, свежий след от прикосновения. На одном из ящиков Дан заметил свежий скол, обнаживший светлую древесину. У печи валялась жестяная кружка. Подняв её, он увидел на стенках капли влаги. Кто-то был здесь совсем недавно.
Тишина перестала быть пустой – она наполнилась навязчивым и тревожным ощущением чужого взгляда. Дан почувствовал себя лабораторной мышью, за которой внимательно наблюдают. У стены стоял металлический ящик. Тяжёлая крышка поддалась с противным скрипом. Внутри обнаружился тщательно собранный набор: компас, нож, батарейки, зажигалка и совершенно пустой блокнот. Всё было разложено с педантичной аккуратностью человека, уверенного в том, что он вернётся.
И снимок.
Он взял его машинально и далеко не сразу осознал, что именно видит. Мозг отказывался воспринимать изображение, пытаясь защититься от удара. А потом
словно щёлкнул невидимый механизм – и память прорвалась наружу, сокрушая любые защитные барьеры.
Та самая фотография. Сделанная в тот самый день. Мама заливисто смеётся, откинув голову назад, солнце играет в её волосах. Папа рядом обнимает её за плечи и сдержанно улыбается. А он сам, девятилетний, щурится от яркого света, стараясь не шелохнуться. Этот кадр был сделан всего за несколько часов до того, как пьяный водитель вылетел на встречную полосу и навсегда разделил их жизнь на «до» и «после».
Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Тело покрылось липким потом, ладони мелко задрожали. В висках застучал невидимый молот, заглушая все мысли.
Фотография, которую он спустя месяц после похорон, в порыве немой ярости и отчаяния, разорвал на мелкие клочки, пока от счастливого момента не остались лишь жалкие обрывки – белые полоски сгибов и искажённые улыбки. Дан отчётливо помнил, как сжимал бумагу в кулаке, как бросал смятые фрагменты в мусорное ведро. Помнил, как, совершенно обессиленный, сидел на полу, пытаясь собрать их обратно, но из зазубренных фрагментов уже невозможно было восстановить целое изображение.
Но теперь она лежала в его руке – абсолютно целая. Лишь тонкая зигзагообразная белая линия, похожая на шрам, пересекала лица родителей. Кто-то не просто нашёл и склеил её. Кто-то её исцелил. Будто насмехаясь над болью и говоря: «Смотри, всё можно исправить. Можно сделать вид, что ничего не было».
– Нет… – выдохнул он глухо и обессиленно, ощущая, как рушится мир вокруг.
Дан перевернул снимок, всё ещё надеясь на ошибку или на то, что это всего лишь чья-то злая шутка. Но на обороте была надпись – знакомый, родной почерк мамы: «Нашему любимому мальчику. Мама и Папа».
Он едва удержался на ногах, ухватившись за ящик и чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Нет… – голос превратился в шёпот, в котором смешались ужас и полное отрицание. – Это… Это невозможно!
Перехватило дыхание, словно кто-то грубо разворошил старую, кровоточащую рану.
Почему она здесь? Кто… как? Этого просто не могло быть. Это глубокое прошлое – то, что давно ушло и оставило после себя лишь пустоту.
– Чёрт… чёрт… – он попытался вдохнуть, но воздуха катастрофически не хватало.
Дан отшвырнул фотографию, ощущая, как жгучая волна страха поднимается по спине. Он отпрянул к стене, прижавшись к холодному камню в попытке найти опору в чём-то реальном. А потом сорвался с места.
Побежал, не разбирая дороги, захлёбываясь паникой и чувствуя, как стены смыкаются вокруг него.
– Нет! Выпусти меня!
Он остановился, схватившись за голову и жадно хватая ртом воздух. Дышал, как раненый зверь, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Не осталось ни стойкости, ни расчёта – лишь голая боль, вывернутая наизнанку, и всепоглощающий ужас перед этим местом, игравшим с его самым сокровенным.
– Пожалуйста… хватит… отпусти… – эти слова прозвучали как беспомощная детская мольба.
Дан побежал снова, пока не упёрся в глухую стену. Гладкий камень. Ни щели, ни прохода – тупик.
– Не может быть… – прошептал он, ударяя кулаком по холодной поверхности. – Я же только что прошёл здесь!
Он вернулся назад – и снова оказался в той же комнате. Верстак. Печка. Ящики. Снимок на полу. Но теперь на верстаке лежал его фонарик, который, он был уверен, только что держал в руке.
Леденящий ужас сжал горло. Это бред. Этого не может быть. Это противоестественно.
– Подождите… – пробормотал он, пытаясь договориться с незримым противником, с самим пространством. – Что тебе от меня нужно?
Дан рванулся в другую сторону – снова тупик. Снова та же комната. Теперь дверца печки была аккуратно закрыта, а из щели сочился тёплый воздух – похоже, кто-то только что топил её.
Бессилие опутало липкой паутиной. Дрожь проходила по всему телу. Страх постепенно сменился отчаянием, а отчаяние – странным, болезненным смирением.
Он медленно поднял фотографию с пола. Пыль прилипла к ней, усиливая
эффект старины и делая прошлое ещё более осязаемым. Дан бережно стряхнул её, рассматривая запечатлённые лица. Пальцы провели по шраму на бумаге – поверхность оказалась идеально гладкой.
Он стоял, чувствуя, как внутри что-то надламывается – какая-то внутренняя стена, годами возводимая против всего мира. Глубокий вдох. Выдох. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Взгляд снова скользнул по надписи: «Нашему любимому мальчику. Мама и Папа». Эти слова были наполнены любовью и надеждой. Он крепко сжал снимок, чувствуя его тепло.
И вместо новой волны боли пришло странное облегчение – будто вытащили занозу, сидевшую в самом сердце годами. Возможно, это был знак. Возможно – шанс принять своё прошлое, чтобы иметь силы двигаться дальше.
Дан поднялся, ощутив, как постепенно возвращается контроль над разумом и телом. Боль никуда не делась, но она больше не разрывала его изнутри. Он оглядел помещение, словно видел его впервые, замечая каждую деталь и каждый оттенок. Заброшенный технический отсек, ставший порталом в его прошлое, местом, где он наконец смог взглянуть в лицо своим страхам.
Снимок Дан спрятал в нагрудный карман и плотно прижал ладонью к сердцу. Затем достал старый, видавший виды компас. Дрогнув, стрелка замерла и уверенно указала путь – не на север, а вглубь тёмного коридора.
Дан шагнул вперёд. Он шёл навстречу полной неизвестности с решимостью, рождённой не бесстрашием, а принятием собственного страха.
Глава 2
Коридор, совершенно прямой и без каких-либо ответвлений, казалось, возник из самой бесконечности. Дан и не заметил, как температура начала падать. Сначала он ощутил легкую дрожь – такую, от которой невольно втягиваешь голову в плечи. Потом холодные, стеклянные нити поползли по рукам, забираясь под одежду.
Собственное дыхание начало играть с ним злую шутку: впереди, в узком луче фонаря, появлялись призрачные облачка пара. Он замер, зачарованно наблюдая, как они рождаются у губ и медленно растворяются в неподвижном воздухе. Это не был просто холод. Это ощущалось как нечто чужеродное, неестественное и пугающее. В пространстве вокруг не чувствовалось ни малейшего движения, ни дуновения – только мертвенная статичность, пропитавшая всё кругом. Казалось, стужа исходила не из воздуха, а из самой пустоты.
И именно в этом царстве неподвижного молчания его настиг настоящий страх, тихая, леденящая уверенность: он заперт. Не просто в ловушке, а внутри огромного, равнодушного механизма, настолько древнего, что тому нет дела до человеческого существования. Прежняя решимость, ровно горевшая в груди, теперь едва тлела, отдавая последние искры тепла. Дан чувствовал себя песчинкой, случайно оказавшейся между гигантскими жерновами.
Он остановился, прижав лоб к ледяной стене в попытке удержать расползающиеся мысли.
И в этот миг пол дрогнул; там, где секунду назад находилась твёрдая поверхность, внезапно разверзлась пропасть. Короткий миг невесомости – и неуклюжее падение во что-то мягкое, податливое и невероятно пыльное. В воздух взметнулся столб пыли, горькой и приторной на вкус, забивающей нос и горло.
Дан лежал, судорожно кашляя; сквозь слёзы, вызванные едким облаком, проступали очертания – балки, доски, кучи вещей под толстым серым налётом.
Свет, проникавший через узкое слуховое окно, оказался неожиданно тёплым, живым, домашним. Дан тяжело поднялся, отряхивая с одежды клочья ваты и истлевшей ткани, и пальцы, всё ещё дрожавшие от холода, наткнулись на неровную поверхность старого сундука.
Он узнал резную ручку. Узнал скрип половиц – тот самый, неприятный, доводивший до мурашек в детстве. Сердце, казалось, остановилось, скованное ледяным ужасом узнавания, а потом рванулось – бешено и оглушительно, заглушая остальные звуки.
