Полина

Полина Феткович

Полина

Блок I. Михайловское

В пятнадцать лет Полина умела две вещи, которыми не владел никто в её Михайловском:

не смеяться, когда смеются все,

и не моргать, когда время начинало вести себя странно.

Полина родилась 15 апреля 1974 года в Михайловском – там, где воздух пропитан не только сосновой смолой, но и историей, которая здесь никогда не заканчивалась. Род Фетковичей, мелкопоместная шляхта, обосновался у слияния рек задолго до того, как Петр Первый даровал эти земли «арапу». Все знали про её прапрадеда Василия, чей хутор стоял в часе ходьбы от Михайловского, около монастыря, где отпевали Пушкина. Василий был не хуже и не лучше соседей – тех же Львовых, Пушкиных или Философовых: владел крепостными, и правил ими по праву времени. Для Полины это не было поводом для гордости, но стало внутренней планкой: фамилия обязывала не быть мелкой.

Её семья – отец-врач и мама-библиотекарь – жила небогато, но с тем достоинством, которое не позволяет жаловаться на быт. В доме царило доверие: родители никогда не опускались до обысков или контроля поведения. Если бы у Полины в кармане нашли спички, или даже сигареты, они бы не ахнули, а предположили, что у этого есть причина. Плод такого воспитания был странным: Полина росла тихой отличницей, которая не зубрила, а именно понимала.

В школе она была аномалией: самая младшая по возрасту, но третья по росту во всем классе. Только двое мальчиков были выше её – озлобленный зазнайка-отличник и веселый озорник. Андрей, её старший брат, пошел в первый класс, когда ей было три, но из-за двух её «прыжков» через классы – с пятого в седьмой и с седьмого в девятый – он закончил школу всего на год раньше неё. Андрей был её тихим союзником, тем, кто первым проверил на прочность родительское доверие и показал, что оно работает.

Полина рисовала карандашом и фотографировала. Её рисунки не вызывали восторгов «как похоже», потому что она ловила ракурсы, в которых люди себя не видели: сконфуженность, паузу, секундную потерю маски. Она вела дневник, где писала о себе в третьем лице: «сегодня она плакала…», превращая собственные чувства в объект наблюдения. На переменах она рассказывала анекдоты – иногда с матом, если без него конструкция шутки рушилась. Когда однажды отличник донес об этом учителю, Полина спокойно пересказала анекдот прямо на уроке. Весь класс и учитель не могли сдержать смеха, а Полина лишь молча фиксировала структуру их реакции. Она умела не смеяться, когда смеялись все – это был её главный навык, навык Созерцателя, который видит не только событие, но и его эхо во времени.

2. Свидетель и его трубка

Семён Аронович не просто преподавал физику – он транслировал её как религию для избранных. В Михайловском его считали странным: вечный серый пиджак, манера щуриться на солнце и эта его трубка, которую он набивал «Золотым руном» только после последнего звонка. Полина была единственной, кому он разрешал оставаться в лаборантской, когда официальная часть школьного дня заканчивалась.

В этом кабинете, заставленном рычажными весами и электрофорными машинами, Полина училась главному навыку созерцателя – видеть невидимое. Семён Аронович стал первым, кому она решилась рассказывать о себе всё. Она просто говорила, а он просто слушал и молчал, выпуская сизые кольца дыма. Ей не нужен был совет или ответная реакция; ей нужно было лишь знать, что кто-то ещё в этом мире теперь это знает.

Она рассказывала ему о своих прыжках сквозь столетия, о гастролях Cesarines в 1978-м и о том, как обучала французскому царевен, маскируясь под гувернантку.

Семён Аронович принимал её истории не как фантазии, а как физические константы, которые не нужно доказывать. Он рассказывал ей о великих так, будто вчера пил с ними чай:

• О Леонардо да Винчи, её «близнеце» по дате рождения 15 апреля, который первым понял, что глаз – это объектив, фиксирующий правду;

• О Ньютоне, предпочитавшем одиночество Грэнтема шуму Лондона;

• О том, что время – это не река, а складка на ткани реальности.

Для Полины эти часы были сеансами настройки её внутренней Машины времени. Семён Аронович понимал: ей не нужен наставник, ей нужен свидетель. Глядя на неё сквозь табачный дым, он однажды произнес:

– Знаешь, Полина, физика – это не про формулы. Это про то, как не сойти с ума от осознания того, сколько всего мы не видим.

Она запомнила это навсегда. Когда позже, на выпускном, она шагнёт с пятнадцатиметрового обрыва, в её голове будет звучать не крик одноклассников, а спокойный голос учителя физики, объясняющий, что страх высоты – это всего лишь неверно интерпретированное ускорение.

Выпускной вечер закончился, и весь класс поехал на озеро. Мальчишки сбрасывались по четыре рубля, девчонки шли бесплатно, но должны были заботиться о закуске. Полина принесла свои четыре рубля и больше ни во что не вмешивалась. Когда зашёл спор, кому идти за спиртным, она, самая младшая в классе – ей было всего пятнадцать, золотая медалистка, тихая отличница – вдруг сказала:

– Давайте я схожу. Мне продадут.

Вернулась она с четырьмя бутылками «Столичной» и двумя «Киндзмараули». Продавцы не спрашивали паспорт: в её взгляде была та взрослая ровность, которую не сыграешь. На поляне у озера она устроилась на старом пеньке с томиком Ахматовой. Читала вслух, потом спросила у игравшего что-то блатное Сережки Волкова гитару и запела «Лестницу в небо» Led Zeppelin – на английском, с неожиданно низким, слегка хрипловатым голосом.

Положив гитару, Полина пошла к обрыву. Сняла сандалики, сложила в них белые гольфы. Потом, не снимая платья, стянула трусики. Развязала поясок. Подошли Димка Петров и Серёжка Волков – самые отчаянные хулиганы.

– Отсюда никто ещё не прыгал, – присвистнул Димка. – Высоко. Можно сознание потерять.

Полина едва заметно улыбнулась. Она помнила прыжки с десятиметровой вышки. Пятнадцать метров были новым вызовом, но техника оставалась той же.

– Что тебе наливать, вино или водку? – спросил Серёжка.

– Не решила ещё, – ответила Полина. – Хочу запомнить этот день.

Одним быстрым движением она стянула платье через голову. Повернулась к замершему классу – стройная, обнажённая, с развевающимися волосами.

– Привыкла быть первой. Сможет кто повторить?

И, сделав шаг, прыгнула.

Когда она вернулась из воды, мокрая и счастливая, Димка подал руку. Она отжала волосы, как белье, и подошла к костру. С правого соска капали прозрачные капли.

– Налей «Столичной», – сказала она Димке.

Она выпила граненый стакан залпом, задержав дыхание, как советовал отец. Не поморщилась. Вернула стакан и села на пенёк, не одеваясь. Она играла на гитаре до рассвета, пока Димка подкладывал дрова, не сводя с неё глаз.

Утром Димка пошёл её провожать.

– Полин… ну ты даешь. Я б с тобой замутил, честно. Но ты же уедешь…

– Пойдём ко мне, – ответила Полина. – Торт доедим.

В прихожей их встретили родители. На вопрос: «Ну как, доченька, прошел выпускной?», Полина посмотрела на ошеломленного Димку и спокойно ответила:

– Я прыгнула с обрыва, напилась пьяной и до утра голая пела у костра. А это Димка. Мы пришли пить чай.

В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Родители Фетковичи, верные своему правилу доверия, лишь переглянулись. Они знали: раз Полина так говорит – значит, так было нужно.

Блок II. НГУ первые два курса

Призрак на старших курсах

В первые два года в НГУ Полина не жила в своей комнате – она жила в комнатах третьекурсников и четверокурсников, как призрак, который появляется, помогает и исчезает, не оставляя следов, кроме решённых задач и дописанных рефератов.

Она сидела на чужих койках с конспектом на коленях, пила чай из чужих кружек и объясняла механику так, как объяснял когда‑то Семён Аронович: не через формулы, а через смысл, который прячется за ними. Старшекурсники звали её не из‑за секса – хотя она была высокой, стройной, с длинными волосами и той осанкой, которая заставляла оборачиваться, – а потому что она умела за полчаса объяснить то, над чем они бились неделю.

Первый раз это случилось в октябре 1987 года, когда она, первокурсница, зашла в комнату четверокурсников за книгой по теормеху. Один из них – Андрей, высокий парень с вечной трёхдневной щетиной – сидел перед листом бумаги и безнадёжно пытался вывести уравнения движения системы с нестационарными связями.

Полина остановилась в дверях, взглянула на доску:

– Ты забыл про силу реакции связи. Она же зависит от времени.

Андрей поднял голову:

– Серьёзно? Покажешь?

Она села рядом, взяла лист, начала писать. Через двадцать минут задача была решена, объяснена и записана так аккуратно, что можно было сдавать прямо в таком виде. Андрей посмотрел на неё как на инопланетянку:

– Ты вообще на каком курсе?

– На первом, – ответила Полина, вставая. – Книгу можно взять?

– Бери что хочешь. И приходи ещё.

После этого она стала регулярным гостем в комнатах старших курсов. Её звали помочь с курсовыми по квантовой механике, рефератами по статистической физике, задачами по электродинамике. Она приходила вечером, когда её соседки по комнате уже спали или ушли на свидания, садилась за чужой стол и включала режим «гувернантки» – той самой, которая когда‑то учила царевен, только теперь царевны были парнями и девушками в мятых свитерах с сигаретами и растворимым кофе.

За эти два года – первый и второй курс – Полина услышала о физфаке больше, чем любой декан. Она слушала обрывки разговоров в комнатах, очередях в столовой, на лестницах, в курилках между парами. Обладая нечеловеческой памятью, она легко сопоставляла отдельные реплики, фамилии, интонации, выстраивая из них целостную картину того, что происходит на факультете. Её память работала как громадная база данных с узким контекстным окном: она не видела всё сразу, но стоило всплыть одному факту – и вокруг него мгновенно подтягивались нужные фрагменты. Если какой‑то новый эпизод не укладывался в общую картину, она чувствовала это не логически, а интуитивно, как физик, который ещё не вывел формулу, но уже знает, что в расчёте есть ошибка.

Иногда её пытались затянуть в разговоры не про физику: про жизнь, про отношения, про то, почему она такая странная – всегда одна, никогда не ходит на вечеринки, не пьёт на общих посиделках. Полина отвечала коротко, не обижаясь:

– Мне неинтересно. Я здесь ради физики, а не ради компании.

Один раз Серёжа, третьекурсник с кафедры теоретической физики, прямо спросил:

– Полин, а у тебя вообще парень есть?

Она подняла глаза от тетради:

– Нет. Я ещё не встретила того, с кем можно говорить так же, как я говорю с физикой.

Серёжа рассмеялся:

– Ты серьёзно? Таких не бывает.

Полина пожала плечами и вернулась к задаче. Для неё это был факт, не требующий обсуждения: она видела достаточно веков и людей, чтобы знать, что пока она не встретит того, кто поверит в её истории без доказательств и сможет жить с ней так, как будто время – это складка, а не река, никакие отношения её не заинтересуют.

В конце первого курса один из четверокурсников, защищавший диплом, подарил ей бутылку вина и записку:

«Спасибо, что научила думать, а не зубрить. Без тебя я бы не сдал ни одного экзамена. Если что – приходи, даже когда я уже выпущусь. Андрей».

Полина положила бутылку на полку в общаге и больше её не открывала – не из‑за принципа, а потому что вино было символом благодарности, а не напитком.

На втором курсе её стали звать уже не просить о помощи, а просто поговорить – как с человеком, который видит мир иначе и может объяснить не только физику, но и то, как вообще устроено время. Она рассказывала мало, мимоходом, как всегда: упоминала про Cesarines, про гастроли, про то, что «когда‑то в другом веке учила девочек французскому».

Никто не воспринимал это всерьёз – все считали, что у неё богатое воображение или странное чувство юмора. Но именно это делало её безопасной: она могла говорить правду, зная, что её примут за выдумку.

Когда на третьем курсе она встретила Константина Урина, её визиты на старшие курсы прекратились сами собой. Она больше не искала компании, не объясняла задачи чужим людям – она нашла того, с кем можно было говорить на языке, который понимали только они двое.

Но старшекурсники, которых она когда‑то учила, запомнили её навсегда: как первокурсницу, которая решала задачи четвёртого курса, не моргнув глазом, и как человека, который жил в нескольких временах одновременно, даже если никто этому не верил.

Это случилось за полгода до встречи с Константином Уриным, в мае или уже в начале июня 1989 года, когда утреннее солнце било в окна общаги так ярко, что занавеска не помогала.

Татьяна Николаевна Рябинина была однокурсницей Полины, жила в той же комнате и встречалась с Владимиром – студентом четвёртого курса из этого же общежития, высоким, немногословным парнем, который приходил к Татьяне поздно вечером и оставался до утра. Полина знала его в лицо, здоровалась с ним на лестницах, но никогда не разговаривала дольше, чем на одну фразу.

Первый раз она проснулась от их шёпота – тихого, но настойчивого, – и услышала приглушённое дыхание, движение одеяла, скрип кровати. Она лежала на своей койке в двух метрах от них, не двигаясь, и просто смотрела.

Это был не вуайеризм – это был тот же инстинкт Созерцателя, который заставил её когда‑то прыгнуть голой с обрыва не для того, чтобы эпатировать, а чтобы зафиксировать себя в момент, когда другие отворачиваются. Теперь она не отворачивалась от чужой близости, потому что впервые видела её не в кино, не в книге, а вживую – как событие, происходящее в реальном времени, в реальном пространстве, в двух метрах от неё.

Татьяна и Владимир двигались медленно, осторожно, чтобы не шуметь, но солнце уже светило так ярко, что силуэты были чёткими, а лица – различимыми. Полина лежала, не моргая, тяжело дыша, ощущая, как её собственное тело отзывается на то, что она видит. Она была возбуждена, но не двигалась – просто смотрела, как двое людей любят друг друга, и фиксировала каждую деталь: изгиб спины Татьяны, руки Владимира на её бёдрах, их синхронное дыхание.

Это повторялось несколько раз. Татьяна не замечала – или делала вид, что не замечает. Но примерно через месяц, когда утро снова было ярким, а они снова лежали вдвоём на соседней койке, Татьяна вдруг остановилась на полужесте, повернула голову и встретилась глазами с Полиной.

– Ты не спишь, – сказала она не как вопрос, а как констатацию.

Полина не стала притворяться. Она ответила тихо, но твёрдо:

– Извини. Не сплю. Наверное, надо было притвориться спящей, но я никогда раньше не видела, как люди занимаются любовью.

Пауза. Владимир замер, не зная, как реагировать. Татьяна посмотрела на Полину долго, оценивающе, потом кивнула – не разрешение, но и не запрет – и вернулась к нему.

Они продолжили. Полина так и не отвернулась. Она смотрела на них до конца, тяжело дыша, чувствуя, как её собственное тело напряжено и требует чего‑то, чего она пока не знала.

Когда всё закончилось, Татьяна и Владимир лежали, обнявшись, тихо переводя дыхание. Полина сбросила одеяло, села на своей кровати – обнажённая, как всегда спала, с раннего детства, тем более в жаркие майские–июньские ночи, – и посмотрела на Владимира.

– Извини, – сказала она ему прямо в глаза. – Это было выше моих сил. Я не нашла сил отвернуться.

Владимир молчал и тоже смотрел на неё. Татьяна положила руку ему на плечо, как бы говоря: «всё нормально, это же студенческие общежития».

Полина встала, надела халат накинула на плечо полотенце и вышла из комнаты со словами:

– Пойду в душ.

Когда она вернулась минут через двадцать, Татьяна и Владимир сидели за столом, одетые, пили растворимый кофе с молоком из алюминиевых кружек. Татьяна налила третью кружку, подвинула Полине.

– Садись.

Они сидели втроём в тишине. Владимир смотрел в окно, не зная, что сказать. Татьяна первой нарушила молчание:

– Ты правда никогда не видела?

Полина покачала головой:

– Никогда. Только в книгах и в кино. Но это не то. Там всё постановочное. А у вас… это был первый раз в жизни, когда я видела, как люди любят друг друга.

Татьяна кивнула:

– Понятно. Хрен с тобой – смотри. Только не рассказывай никому.

Полина пообещала. И сдержала слово.

После этого утра между ними установилась странная близость: Татьяна стала для Полины не просто соседкой, а свидетелем её опыта, старшей по жизни, хотя разница в возрасте была всего три года. Когда через несколько месяцев Полина встретит Константина и сама окажется на той стороне близости, Татьяна будет первой, кто поймёт это без слов и даст им пространство – уйдя в душ на час или уехав на выходные домой, чтобы освободить комнату.

А пока, в тот майский день 1989 года, Полина просто сидела с кофе в руках и знала: она больше не созерцатель только со стороны. Она видела, как это бывает, и теперь ждала момента, когда это будет с ней.

Блок III. Полина и Константин (НГУ)

Встреча на физфаке НГУ не была похожа