Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя)

Всеволод Северян

Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя)

Пролог

Дождь над городком Серый холм не смывал пепел. Он замешивал его в липкую, холодную грязь, которая чавкала под сапогами Дормаса Лексобрина, словно пыталась проглотить его по щиколотку с каждым шагом.

Здесь три дня назад умер город.

Не пал в битве, не сдался – именно умер. Сотни душ, стёртых одним щупальцем Живого Тумана, что выползло из подземного прорыва. Теперь от домов оставались остовы, похожие на сгнившие зубы. Воздух пах мокрым пеплом, озоном и чем–то сладковато–гнилостным – шлейфом Нечисти. Отряд Дормаса, пятёрка лучших охотников Империи, двигался в гробовой тишине. Никаких фонарей – свет привлекал нечисть. Они шли, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. В руках у людей сжималось холодное оружие и массивные арбалеты.

– Никакой активности, – пробормотал в трубку полевого телефона Бранденберг, его заместитель, проверяя тяжёлый термолокатор на груди. Прибор гудел тихо, питаясь от поясной батареи. – Тише могилы. Буквально.

Дормас не ответил. Его пальцы в кожаных перчатках скользили по рукояти «Миротворца» – клинка из чёрной стали. Он не доверял тишине. Тишина перед штормом – это клише. Тишина после шторма куда страшнее. Это тишина опустошения.

Они вышли на бывшую центральную площадь. Фонтан был разворочен, и из трубы сочилась чёрная, маслянистая жидкость, тут же растворявшаяся в каплях дождя. Не вода. Субстанция пульсировала слабым, фосфоресцирующим светом, словно гниющее сердце.

– Пролив вируса, – сдавленно выдохнул один из охотников, поправляя маску. – Глубинный. Значит, рядом в дренажных водах засел прыщ.

– Отправим потом отряд зачистки. – Дормас поднял руку, давая знак рассредоточиться. Его взгляд, привыкший выхватывать движение в темноте, зацепился за аномалию у подножия развороченной статуи основателя. Не тварь. Две человеческие фигуры. Одна лежала, распластавшись, прикрывая собой вторую, меньшую.

– Периметр. Осторожно, – тихо скомандовал Дормас и двинулся вперёд, игнорируя сдерживающий жест Бранденберга.

Лёгкая тревога сменилась леденящим пониманием. Это была женщина. Молодая. Её одежда была в клочьях, спина – исполосована глубокими, чёрными от запёкшейся крови ранами, из которых сочилась та же маслянистая субстанция. Заражение было тотальным. Но её руки, сведённые судорогой, образовывали кольцо. В этом кольце, завёрнутый в её же окровавленную кофту, лежал младенец. Пара месяцев, не больше.

Женщина была жива. Её глаза, мутные от боли и токсинов, встретились с взглядом Дормаса. В них не было страха. Только яростная, животная решимость. Она не дышала – её лёгкие, должно быть, были уже заполнены чёрной жижей. Она просто держалась, всей силой своей уходящей жизни прижимая к груди свёрток.

Ребёнок не плакал. Он смотрел широко открытыми глазами прямо на Дормаса. И в этих глазах… плавала та же пульсирующая, маслянистая глубина, что и в Проливе. Сквозь тонкую кожу на его лице и ручках просвечивали тёмные, ветвистые узоры, похожие на треснувшее стекло. Вирус. Активный. Но почему–то сконцентрированный только в венах, не пожирающий плоть с дикой скоростью.

– Чёрт возьми… Она сдерживает его, – прошипел Бранденберг, подойдя с арбалетом наготове. – Силой воли не даёт тьме поглотить дитя. Но она на последнем издыхании. Как только она…

Дормас понял. Он опустился на колени перед умирающей матерью, не сводя с неё взгляда. Она не могла говорить. Но её взгляд был яснее любых слов: Возьми его. Спаси.

– Я помогу… – тихо, но твёрдо сказал Дормас.

Женщина, будто дождавшись именно этих слов, совершила последнее усилие. Её закоченевшие пальцы разжались. Ослабевшие руки опустились. Дормас бережно, но быстро подхватил ребёнка, прежде чем тот скатился в грязь. В ту же секунду тело женщины обмякло. Из её открытого рта вырвался тихий, шипящий выдох – не крик, а звук лопнувшего пузыря. Тьма, сдерживаемая ею, хлынула наружу. Чёрные прожилки на её коже потемнели, и плоть начала быстро чернеть и расплываться, как воск. Через несколько секунд от неё осталось лишь тёмное, быстро растворяющееся в дожде пятно и обгоревшие клочья одежды. Вирус настолько поглотил её тело, что она даже в нечисть не могла превратиться.

Дормас не стал ждать. Он бережно, но стремительно обернул бездвижное тело младенца плащом и побежал обратно к лагерю. Его сапоги шлёпали по грязи, а в ушах стучало только одно: Успеть.

Передвижной лазарет на базе парового тягача гудел, как раненый зверь. Из трубы валил густой пар, смешиваясь с дождём. Внутри, в свете тусклых электрических лампочек на праховых батареях, пахло антисептиком, сталью и страхом.

– Командующий Лексобрин, что вы… – начал главный врач, но замолчал, увидев свёрток в его руках и твёрдое, как гранит, выражение на лице Дормаса.

– Глубокое заражение. Младенец. Готовьте аппарат для прямого переливания. Моя кровь. Сейчас.

Приказы Героя Империи не обсуждались. Через десять минут ребёнок лежал на стерильном столе, подключённый к латунным трубкам и стеклянным колбам системы «Гемоконвертер». Алая струйка крови Дормаса медленно, под контролем манометров и тикающих метрономов, поступала в крошечную вену.

Реакция была не буйной, а… успокаивающей. Чёрные, ветвистые узоры под кожей ребёнка не вскипали, а словно таяли, растворяясь, уступая место естественному розоватому оттенку. Учащённое, хриплое дыхание выравнивалось. Мускульное напряжение спало. Через час от видимых признаков заражения не осталось и следа. Ребёнок спал глубоким, чистым сном.

– Невероятно, – прошептал врач, снимая стетоскоп. – Полная ремиссия. Кровь Героя… она творит чудеса. Феномен!

Дормас молча кивнул, не отрывая взгляда от маленького лица. Эксперимент удался. Но он чувствовал ложность этого «чуда». Чувствовал ту же смутную, холодную тяжесть, что и в руинах. Что–то было не так, но Дормас не мог понять, что. Но для мира этого будет достаточно. Мир жаждал чудес.

Когда лагерь затих, в палатку вошла Каролина Грависсо. Невеста. Лучший алхимик Империи. Её платье было запачкано глиной и прахом, но взгляд оставался ясным и острым. Она не спрашивала. Она подошла к импровизированной колыбели из ящиков и долго смотрела на спящего младенца.

– Он будет красивым, – наконец сказала она тихо. – И несчастным, если мы оставим его здесь, как «чудесного найдёныша с фронта».

Дормас взглянул на неё. – Я не могу этого допустить. После того, что я видел… Он заслуживает большего, чем быть экспонатом.

– Он заслуживает имени, – поправила его Каролина. Она повернулась, и в её глазах горел стальной огонь. – Не клички. Не временного обозначения. Настоящего имени. Родительского.

– Каролина… – начал он, но она перебила.

– Дормас Лексобрин, ты только что вписал его в свою кровь. В глазах Закона, в глазах самой Природы после такой процедуры – он уже твой сын. Осталось лишь… оформить это. Дать ему нашу защиту.

Она сделала паузу, подбирая слова.

– Я не рожала его. Но я могу стать ему матерью. Если ты станешь ему отцом официально… мы усыновим его. Вместе. Сейчас. И представим твоему отцу не как сироту, а как нашего сына. Родившегося… раньше времени. Такое бывает.

Дормас смотрел на неё, и тяжесть в груди начала медленно отступать, сменяясь чем–то новым – решимостью, выкованной из её бесстрашия.

– Зальтер должен знать правду. Но… Ты готова на это? На сплетни? На вопросы?

– Готова на большее, – она махнула рукой. – Меня зовут Каролина Грависсо. Я разговариваю с металлами и жидкостями и знаю, как бывает обманчива природа. Сплетни для меня – фон. А вопросы… на них будет ответ. Один на всех.

Она снова склонилась над ребёнком.

– Имя. Ему нужно имя. Кристиан. Звучит… стойко. – Она посмотрела на Дормаса, ища подтверждения. Он кивнул.

–Тогда вот оно. Кристиан Лексобрин. Сын Дормаса и Каролины Лексобрин.

Она произнесла это не как предположение, а как приговор. Как факт, высеченный в камне. В этом имени не было места тайне происхождения. В нём было только настоящее и будущее. Принадлежность. Семья.

– Наш сын, – тихо повторил Дормас, как бы проверяя звучание. – Которого мы… давно ждали.

Каролина положила руку ему на плечо.

–Именно так. И завтра, когда мы вернёмся в столицу, мы представим его Императору. Не как найденного подранка. А как его внука. Кровь от крови его сына.

Снаружи прозвучал глухой гудок парового тягача. Эвакуация. Они покидали фронт, увозя с собой не просто ребёнка. Они увозили новую главу в истории дома Лексобринов. Главу, чья первая страница была написана пеплом и жертвой, а вторая – кровью и решительным, бесстрашным выбором.

Имя было дано. Легенда – создана. Так началась история Кристиана Лексобрина.

Так началась моя история.

Часть 1: Академия

Акт первый: Тень героя

Глава 1: Шрам

Дормас Лексобрин обошёл весь дом. Тишина, нарушаемая только мерным гулом алхимических реторт из мастерской. Чёрные, как смоль, волосы, собранные у него на затылке в строгий узел, оттеняли бледность усталого лица. В мастерской пахло прахом и серой. У стола, заваленного хрустальными реагентами, стояла Каролина. Её русые волосы, заплетённые в сложную, практичную косу, сияли в луче света из окна. Рядом с ней, старательно переставляя склянки по размеру, двигалась их двенадцатилетняя дочь Беладонна – миниатюрная копия отца с такими же иссиня–чёрными волосами, собранными в тугой узел.

–Он не на уроках, – сказала Каролина, не отрываясь от каталога. – И не в библиотеке. Я проверяла.

–Где тогда? – в голосе Дормаса прозвучало редкое для него раздражение. Он сбросил с плеча парадный плащ Императорского советника.

Каролина наконец посмотрела на него. В её зелёных глазах мелькнуло понимание.

–Задний двор. Там тихо.

Дормас нашёл меня там. На вытоптанном пятаке земли, между мишенями из соломы, где я яростно крутил косу.

Я не слышал его шагов.

Я слышал только свист тупого железа в воздухе, собственное хриплое дыхание и глухой, назойливый стук в виске – отзвук боли под повязкой. Правый глаз. Вернее, то, что от него осталось неделю назад после того, как соскользнула мокрая ладонь, древко вывернулось, и обух приложился к лицу со всей дуростью моих четырнадцати лет.

«Глупец,»– шипел во мне голос, похожий на мой собственный, но пропитанный желчью. «Не можешь удержать палку. Какой ты воин? Какой ты сын героя?»

Я замахнулся снова, целясь в шею соломенного чучела. Коса зависла в воздухе, не желая слушаться. Мои чёрные волосы, такие же, как у отца и сестры, липли к потному лбу.

–Кристиан.

Я вздрогнул так, что чуть не уронил оружие. Передо мной, заслонив низкое солнце, стоял отец. В простом камзоле из тёмной кожи он казался неприступной скалой. Его взгляд – тяжёлый, оценивающий – припечатал меня к месту: повязка, дрожащие руки, беспомощно замершая в воздухе коса.

–Мы же говорили. Ты не готов к этому. Особенно сейчас.

–Я должен быть готов, – выдохнул я, заставляя голос не дрожать. – Я должен уметь. Как ты.

–Уметь – не значит рвать жилы с неподходящим оружием, – его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. – Ты ловок. Быстр. У тебя острый ум. Начни с этого. Скорлупа Нечисти ломается не от грубой силы, а от точного удара в сочленение. Тьма боится не ярости, а хладнокровия. Ты тренируешь тело, но забываешь про голову.

Мне хотелось крикнуть, что я всё помню. Помню каждый его урок, каждую историю о фронте. Что именно потому, что я всё помню, я и должен…

Нашу перепалку разрезал тяжёлый, сбивчивый топот. По камням мостовой бежал Владимир Красновий, друг отца и отец Василисы, моей подруги. Его лицо, обычно умиротворённое, было искажено гримасой чистого ужаса.

–Дормас! Прорыв! В пяти лигах от Восточного вала! И… – он захлебнулся воздухом, и следующая фраза прозвучала как приговор, – его ведёт Он. Сам.

Воздух во дворе вымер. Даже птицы замолчали. Отец не изменился в лице. Он просто исчез, а на его месте встал кто–то другой – холодный, острый, лишённый всего человеческого. Мягкие складки у глаз сровнялись. Взгляд стал плоским и пустым, как поверхность озера перед бурей.

–Эвакуация. По протоколу «Крепость». Сейчас же. Собери семью, Владимир. Я выдвигаюсь к валу.

Он уже поворачивался, когда я сделал шаг вперёд, загораживая ему путь.

–Я пойду с тобой. Помогу.

Он остановился. Взглянул на меня. Не как на сына. Как на ресурс. И тут же отклонил его, как бракованный.

–Твоя задача – помочь матери и сестре погрузиться на «Стрелу». И следить за порядком на палубе. Это приказ, Кристиан.

Он ушёл, не оглядываясь. Владимир бросил на меня взгляд, полный такой жалости, что стало стыдно, и побежал вслед.

Час спустя я стоял на шатком трапе эвакуационного дирижабля

«Стрела». Внизу, в доках, кишел обезумевший муравейник. Люди давили друг друга, втискиваясь в чрева медленных исполинов. Где–то за стеной уже выли нечеловеческие голоса и гремело так, что дрожали камни под ногами. Мама руководила погрузкой раненых. Беладонна, бледная, как лунный свет, молча вцепилась в складки её платья.

Я сжал деревянные перила до хруста в костяшках. Моя коса – та самая, тупая, позорная – лежала у ног. Я чувствовал себя трофеем, который уносят с поля боя, чтобы не испортился.

И тогда раздался Смех.

Его нельзя было спутать ни с чем. Он не звучал в ушах. Он возникал внутри, выше ушей, в самой кости черепа. Холодный, скребущий, как сталь по стеклу. В нём не было веселья. Было чистое, безразличное презрение ко всему живому. Смех того, кто смотрит на муравейник и решает ткнуть в него палкой. От этого звука у меня свело живот, а сердце на секунду замерло. В доках воцарилась гробовая, парализующая тишина. А потом начался ад.

«Воин», самый перегруженный дирижабль, ещё не отдал швартовы, когда на его палубу ворвалась первая волна. Не просто тварей. Нечто вязкое, быстрое, из теней и щупалец острее бритвы. Крики внутри корпуса оборвались, сменившись отвратительным, влажным хрустом.

Что–то во мне – приказ, страх, разум – дёрнулось. Я не помню, как схватил косу и прыгнул вниз, в самую гущу хаоса, не слыша крика матери. Я не был героем. Я был частью ужаса. Я рубил, отбивался, прорывался сквозь толпу не к спасению, а на звук – на ясный, чистый лязг стали, доносившийся от вала.

Я нашёл его там, где тьма сгущалась в почти осязаемую стену. Дормас стоял в кругу из тел – и наших, и чужих. Его «Миротворец» в руках был живым серебряным смерчем. А перед ним… двигалось Оно.

НЕГАТИВ

Он был ростом с человека, но на этом сходство заканчивалось. У него были плечи и голова – бледные, почти человеческие, но череп выглядел потрескавшимся фарфором. Из глубоких трещин сочилась чёрная, маслянистая жидкость – сам вирус, медленно стекающий по лицу и шее. Лицо было искажено неизменной, безумной улыбкой. Из уголков рта также сочилась та же чёрная субстанция. Глаза – бездонные чёрные пустоты, в центре которых горели крошечные, ярко–белые точки–зрачки. И эти точки были направлены прямо на отца, неотрывно, гипнотически. Ниже плеч тело Негатива теряло форму, превращаясь в текучий, клубящийся столб из той же чёрной жижи, которая то сгущалась в подобие конечностей, то втягивалась обратно в грудь.

Дормас атаковал. Каждый его удар был математически точен, смертоносен. И каждый раз Негатив просто растекался и собирался вновь, чуть в стороне, с той же мертвенной улыбкой.

–Ты устал, Лексобрин, – раздался голос. Тихий, ровный, безэмоциональный. Он шёл не из горла, а отовсюду. – Ты защищаешь пепел. Отдай мне город, и я оставлю тебе жизнь.

–Мой ответ не изменился, – хрипло бросил Дормас, едва уклоняясь от щупальца, взметнувшегося из жижи.

Я видел, как его силы на исходе. Видел, как Негатив, наконец, перестал играть. Тёмная масса ниже его груди сгустилась в огромный, тяжёлый кулак и обрушилась на отца.

Я бросился вперёд. Не думая. С криком, в котором не было слов, только ярость, занося свою жалкую косу.

Я целился в этот текучий кулак. Лезвие вошло в чёрную массу – и утонуло, будто в холодной, плотной смоле. Негатив даже не дрогнул. Его белые точки–зрачки на мгновение перевели фокус на меня. Что–то жидкое и быстрое, как хлыст, вырвалось из его туловища и швырнуло меня в сторону. Я врезался спиной в каменную кладку вала, и мир налился чернилами.

–…любопытно, – прозвучал тот же спокойный, аналитичный голос. Он обращался уже к нам обоим. – Ты принёс щенка на убой, Лексобрин. Неэффективно. Но… в нём что–то есть. Старое. Глубокое. Знакомое. Ты слышишь зов, мальчик? Тихий зов в тишине?

Я, отплёвываясь кровью и пылью, ничего не понимал. Во мне не было ничего, кроме боли и стыда. Я попытался оттолкнуться от стены.

И в этот миг Дормас, использовав долю секунды отвлечения, совершил невозможное. Его клинок вспыхнул ослепительным белым светом – не магией, а чистой, отточенной яростью – и прочертил дугу прямо через «шею» Негатива, там, где бледная кожа встречалась с чёрной жижей на его «спине».

Голова с безумной улыбкой отделилась и на миг повисла в воздухе. Из обрубка шеи не хлынула кровь – лишь повалила густая чёрная жижа.

И из отрубленной головы раздался тот же Смех. Громче, наглее.

–Хорошо! Очень, очень хорошо! – произнесла голова, пока из шеи уже начинали нарастать новые клубящиеся формы тела. – Эффективно! Живуче! Мы продолжим в следующий раз, Лексобрин. А ты, мальчик… присматривай за своим тихим гостем. Он ещё не проснулся. Но уже видит сны.

И тьма отступила. Мгновенно и беззвучно, как вода в песок. Нечисть разом отхлынула, оставив после себя лишь мёртвых и оглушительную, звонкую тишину.

Дормас подошёл ко мне. Его лицо было покрыто сажей, кровью и выражением такой первобытной ярости, что я инстинктивно вжался в стену.

–Ты… безмозглый… ребёнок! – его голос сорвался на низкий, хриплый рык. – Я отправил тебя под защиту! Ты мог быть растерзан! Он мог…

Он не договорил. Сжал кулаки так, что кости затрещали, и резко выдохнул. Гнев в его глазах потух, сменившись немыслимой, вселенской усталостью. Он провёл ладонью по лицу, оставляя грязную полосу.

–…но ты пришёл. И отвлёк его. Спасибо.

Он протянул руку. Я взял её. Его ладонь была в порезах, шершавая и невероятно тёплая.

В тот момент я ничего не понимал. Ни в его словах, ни в словах этого… существа. Я знал только, что жив. Что мы оба живы. И что где–то там, за краем мира, пара белых, горящих точек в чёрной пустоте теперь смотрела не только на моего отца.

Оно заметило и меня.

Я не знал, что мне уготовило будущее.

Но будущее, казалось, уже знало меня. И улыбалось той же маслянистой, безумной улыбкой.

Глава 2: Пепел и Лёд

Отец отправил меня в Теврь на следующее утро. Без разговоров, без объяснений. Просто поставил перед фактом: «Джонатан научит тебя тому, чему я не могу. Город далеко от фронта. Ты будешь в безопасности».

Я думал, он хочет оградить меня от войны. Сейчас я понимаю – он ограждал войну от меня. От того вопроса, который застыл в белых глазах Негатива. От «тихого гостя», о котором оно говорило.

Теврь был городом камня и туманов, втиснутым между серых скал. Джонатан Звездов оказался невысоким, жилистым человеком с руками, покрытыми старыми ожогами от кузнечного горна. Он не был воином, как ДИО Бранденберг или Моллинигра Грависсо, сестра моей мамы, что тоже была соратником отца. Он был оружейником. Мастером, который понимал душу металла.

– Твой отец просил научить тебя не драться, – сказал он в первый день, глядя на мою искалеченную косу. – А понимать. Понимать вес, баланс, упругость стали. Чтобы оружие стало продолжением твоей воли, а не дубиной в дрожащих руках.

Мы не фехтовали. Мы рубили колоды. Сначала одной рукой, потом другой. Мы часами стояли в стойке, удерживая на вытянутой руке увесистый металлический прут. Он учил меня слушать клинок, чувствовать его центр тяжести, предугадывать его движение в воздухе. Это была медитация. Скучная, мучительная, и она заглушала шёпоты в голове.

Я выписывал газеты. «Имперский Вестник» приходил в Теврь с двухнедельным опозданием. Я следил за линией фронта по сухим сводкам.

От Варшивы до Берлана на севере. Теперь заголовки гремели о контрнаступлении. Красная линия на карте, которую я вёл, отползала назад, к рубежам нечисти. «Войска под командованием Героя Империи отбили плацдарм у Чёрных скал».

От Бухрестова до Белого Града на юге. Южный фронт, трещавший по швам, стабилизировался. «Нечисть отброшена за болота Дебри. Освобождены два десятка поселений».

От Дебреца до Вины в центре. Удар по сердцевине был отражён. «Дебрец устоял. Враг отступил, понеся тяжёлые потери. Инициатива перешла к Империи».

Каждая такая новость заставляла что–то теплое шевельнуться внутри. Он побеждал. Он отвоёвывал землю, метр за метром. Может, он был прав, отправляя меня сюда. Может, когда–нибудь…

А потом, через два года моих каторжных тренировок, пришёл тот номер.

Я помню, как развернул хрустящую бумагу. Помню запах типографской краски. И чёрную, траурную рамку на первой полосе. Внутри неё – портрет. Его строгое, знакомое до боли лицо.

ГЕРОЙ ИМПЕРИИ ДОРМАС ЛЕКСОБРИН ПАЛ В БОЮ.

В ходе ожесточённых боёв за город Берлан, при личном противостоянии с Негативом, Герой Империи Дормас Лексобрин пал, до конца исполнив свой долг…

Текст расплылся. Буквы превратились в чёрные, бессмысленные кляксы. Я не кричал. Не плакал. Я просто сидел на краю своей походной кровати в комнате над кузницей и смотрел в стену. Во мне что–то сломалось. Не резко, а тихо, как ломается подтаявшая льдина. Огромная, тёплая, незыблемая гора, которая называлась «отец», просто перестала существовать. Остался только холодный, разреженный воздух и пустота, в которой эхом отдавались его последние слова: «Спасибо».

Я перестал разговаривать. С Джонатаном, с соседями, с самим собой. Я приходил в кузницу на рассвете и уходил затемно. Я не «тренировался». Я истязал себя. Рубил чурбаки до кровавых мозолей. Отжимался, пока мышцы не отказывались слушаться и я не падал лицом в грязь. Я пытался загнать физической болью ту, другую, которая сидела глубоко внутри и тихо выедала всё содержимое. Я хотел стать пустым. Как клинок. Холодным. Безмысленным. Оружием.

Джонатан не лез с утешениями. Он молча подкладывал мазь для рук и чистые бинты. Иногда ставил рядом кружку горячего, горького чая. Его молчание было единственной формой сочувствия, которую я мог вынести.

А потом, в один из таких серых, беззвучных дней, в кузницу вошёл он.

Я не видел его с детства, но узнал мгновенно. Он не носил регалий. Простой, но безупречно сшитый серый плащ, трость с набалдашником из матового камня. Волосы цвета стального дыма, аккуратно зачёсанные назад. И очки в тонкой серебряной оправе, за стёклами которых скрывались глаза, видевшие, как мне казалось, самую сердцевину мира. Император. Зальтер Лексобрин. Мой дед.

Но сначала пришёл не он, а холод. Резкий, сухой, пронизывающий до костей. Пламя в горне внезапно сжалось, потускнело, словно его душили. Угли в жаровне начали гаснуть, покрываясь серой пеленой. Воздух стал стылым, как в склепе. Я увидел, как у Джонатана побелели костяшки на пальцах, сжимавших молот.

И тогда Зальтер поднял руку. В ней был небольшой стальной термос. Он открутил крышку–чашку, и оттуда вырвалась струйка пара. Он медленно, ритуально сделал глоток. И – о чудо – холод отступил. Не полностью, но его иглы притупились. Пламя выпрямилось. Угли снова стали тлеть. В кузнице стало просто… очень прохладно.

– Оставьте нас, маэстро Звездов, – тихо сказал Император. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась тяжесть, несоизмеримая с человеческой.

Джонатан молча кивнул и вышел, прикрыв тяжёлую дверь.

Зальтер подошёл к наковальне, где лежала моя незаконченная заготовка – новый клинок для косы. Провёл пальцем по остывшему металлу, на котором при его касании выступил иней.

– Он всегда говорил, что у тебя хорошее чувство стали, – произнёс Зальтер. Его голос был спокойным, лишённым показной скорби. – Говорил, ты чувствуешь её неровности, как собственное сердцебиение.

Я молчал, уставившись в угол, где копилась угольная пыль.

– Молчание – тоже ответ, Кристиан. Но я приехал не за ним. Я приехал спросить: что теперь?

Я сжал кулаки. Голос, когда я наконец заставил его работать, прозвучал хрипло и чуждо:

– Что «что»? Его нет. Всё.

– Его нет, – тихо, почти шёпотом повторил он, и в воздухе зависла короткая тишина. – Но его долг – есть. Его империя, отвоёванная им земля – есть. Его сын – есть. Смерть воина на взлёте победы не отменяет самой победы. Она лишь… передаёт эстафету.