Чернобор

Феликс Широбоков

Чернобор

ЧЕРНОБОР

Акт 1

Глава 1

Иногда память живёт не в голове. Она – в кончиках пальцев, вспоминающих шершавость старой краски на перилах. В стопе, которая сама нащупывает знакомую щель между половицами. В спине, что непроизвольно съёживается, ожидая сквозняка из-под двери.

Алиса знала, что едет в Чернобор, но её тело вспоминало дорогу туда.

Руки на руле сами собой ослабляли хватку на знакомых поворотах, хотя она не была здесь двадцать лет. Ноги заранее переносили вес с одной педали на другую, будто машина была продолжением её старого велосипеда. Это чувство было не мистическим, а глубинно-физиологическим, как рефлекс. И оно пугало её больше, чем могли бы напугать призраки.

Она приехала под прагматичным, железобетонным предлогом: разобрать и продать дом умершей бабушки. Оформить бумаги. Закрыть гештальт. Коллеги назвали это «трипом в ностальгию», друзья – «возвращением к корням». Ни те, ни другие не знали, что корни в Черноборе были обожжены до угольков, и копаться в их пепле не хотелось никому.

Особенно ей.

Но что-то тянуло. Не сентиментальность. Не долг. А тихая, настойчивая тяга, похожая на зуд заживающего шрама. Последние месяцы она просыпалась с ощущением во рту – привкус пыли и малинового варенья, смесь настолько яркая, что она проверяла, не лежит ли на прикроватной тумбе открытая банка. Ей начали сниться не кошмары, а звуки: далёкий, металлический скрежет, похожий на резку металла, и шелест крахмальной ткани. Она молчала об этом на приёме у психотерапевта, рассказывая вместо этого о стрессе на работе. Врач кивал и выписывал лёгкие седативные.

Письмо от нотариуса стало последним толчком. Юридическая необходимость. Идеальный щит для поездки в место, которое она мысленно называла не иначе как «Там».

Перед отъездом она зашла в антикварную лавку, ища старую карту области – для атмосферы, как она себе сказала. Хозяин, лысый человек с глазами совы, протянул ей пожелтевший лист.

– Черноборское направление? – спросил он небрежно, увидев, куда она ткнула пальцем. – Интересное место. Замкнутое.

– В каком смысле?

– В прямом. Дорога туда есть. Обратно… – он пожал плечами, – тоже есть. Но иногда кажется, что это одна и та же дорога. Петля. Люди там свои. Доброжелательные, но… свои. Примут, накормят, спать уложат. Только смотри – не проспи.

– Не проспи что?

– Утро, – он загадочно улыбнулся и занялся разбором монет. – Просто не проспи утро.

Она уехала, смахнув его слова как чудачество старика. Но фраза засела в голове, как заноза.

Дорога менялась постепенно. Сначала исчезли яркие билборды, потом заправки стали реже и старомоднее. Лес по бокам сгущался, и мобильная связь начала сдавать, держась на одной полоске, которая исчезла, когда она свернула на последний, грунтовый отрезок.

И тут началось то самое «вспоминание телом». Лёгкая тошнота на определённых ухабах. Учащённое сердцебиение на повороте у высохшего дуба, на котором когда-то было её имя, вырезанное перочинным ножом. Теперь от букв остались лишь расплывшиеся шрамы на коре.

Она остановилась у старого указателя «Чернобор – 2 км». Столб покосился, буквы выцвели, но кто-то недавно, охрой или чем-то бурым, подновил цифру «2». И ниже, тем же материалом, вывел: «Всех встретим».

Приветствие? Или предупреждение? Почерк был детским, неровным.

Последние километры она ехала медленно, стараясь уловить в пейзаже что-то знакомое, но всё было одновременно и узнаваемым, и чужим. Крыши домов казались недавно подкрашенными. Заборы – выровненными. Ничего не разваливалось, не кренилось. Это была не заброшенная деревня. Это была деревня-макет. Идеально сохранившаяся, но безжизненная.

Въезд встретил её не тишиной, а её полной, абсолютной противоположностью – идеально отфильтрованной, искусственной тишиной. Не было ни лая собак, ни мычания коров, ни даже ветра в листве. Было ощущение, что кто-то выключил звук у мира.

И на этом беззвучном фоне, на ржавых качелях детской площадки, качалась девочка. Обычная, в ситцевом платьице, с аккуратными косичками. Она раскачивалась с монотонной, механической точностью, не отрывая взгляда от линии горизонта. Не здороваясь, не проявляя любопытства. Просто качалась, как заводная фигурка.

Алиса прибавила газу и доехала до бабушкиного дома. Он стоял, сияя свежей краской, с идеальным палисадником. Картинка из каталога «Счастливая деревенская жизнь». Но когда она вышла из машины и на секунду прикрыла глаза от яркого солнца, в её ноздри ударил запах – не краски, а старого дерева, сырости и той самой, приснившейся ей, пыли с вареньем.

Она открыла глаза. Дом перед ней был всё тем же ухоженным, но теперь она видела и трещину в фундаменте, и отслоившуюся краску на ставне, и сухую, мёртвую глицинию у крыльца. Два изображения накладывались друг на друга, заставляя глаза болеть.

Ключ в замке повернулся с тихим, слишком покорным щелчком.

Прихожая встретила её знакомым, густым воздухом и зеркалом в резной раме. Алиса подошла к нему, чтобы поправить прядь волос, и на миг в стекле, рядом с её отражением, мелькнуло движение – как будто кто-то маленький проскочил вглубь дома. Но когда она резко обернулась, там никого не было. Только в воздухе медленно кружила пылинка, подхваченная сквозняком из приоткрытой двери на кухню.

Оттуда пахло свежей выпечкой.

Сердце Алисы гулко стукнуло раз, потом ещё. Это было не страшно. Это было… правильно. Как будто сцена была подготовлена, и она, наконец, вышла на неё.

Она сделала шаг в сторону кухни, и её ботинок наткнулся на что-то мягкое, лежащее на полу. Наклонившись, она подняла тряпичную куклу. Простую, самодельную, с пуговицами вместо глаз. Платьице на ней было из того же ситца, что и у девочки на качелях.

Кукла была тёплой, будто её только что выпустили из рук.

Где-то наверху, в глубине дома, упало что-то маленькое и металлическое. Звук был чистым, звенящим.

Скринк.

Алиса замерла, сжимая в руке тряпичное тельце. Она приехала разбирать вещи. Но теперь, стоя в прихожей этого слишком тихого, слишком правильного дома, она понимала: первым делом придётся разбираться с правилами. С правилами места, которое помнило её лучше, чем она сама. И, судя по всему, приготовило для неё целую программу возвращения.

Она положила куклу на тумбу, рядом с ключами. Её пальцы, уже привыкшие к клавиатуре и сенсорным экранам, неожиданно чётко вспомнили, как берут иголку с ниткой. Это воспоминание было таким же физическим, как и всё остальное.

Глава 2

На следующее утро Алиса проснулась с ощущением тяжёлой, неотдохнувшей ясности. Солнечный свет, падавший через окно, был жёстким и бескомпромиссным, выявляя каждую пылинку в воздухе. Ночной ужас отступил, уступив место рациональному смущению. Нервы. Усталость. Стресс от возвращения, – твердил ей внутренний, здравомыслящий голос.

Ей нужен был план. Порядок действий. Профессиональный подход. Взять дом как объект инвентаризации: составить список вещей, распределить на «выбросить», «продать/отдать», «забрать с собой». Первым делом – осмотр хозяйственных построек.

Сарай оказался обычным сараем: пахло старым деревом, плесенью и бензином. На полках – банки с гвоздями, свёрнутые шланги, садовые инструменты. Всё в рабочем состоянии, чистые, будто их недавно использовали. На одной из балок она заметила три завязанных красных ленточки. Сувенир? Оберег? Она не стала их снимать.

Покидая сарай, она заметила, что к калитке подходит женщина лет шестидесяти, в простом ситцевом платье и фартуке. В руках – глиняная крынка, завёрнутая в полотенце.

– Доброго здоровья! – голос у женщины был хрипловатым, но доброжелательным. – Я – Анна, с соседнего дома. Слыхала, ты к Матрёне приехала. Решила соседским долгом помянуть.

– Здравствуйте. Я – Алиса, её внучка. – Алиса подошла к калитке, чувствуя неловкость.

– Знаю, знаю, всю в неё. – Анна протянула крынку через забор. – Держи. Молоко от своей Бурёнки, ещё тёплое. И хлеб домашний. Не бойся, хорошее. У нас тут всё своё, чистое.

Алиса взяла тяжёлую крынку. Сквозь полотенце чувствовалось приятное тепло. Запах свежего хлеба и парного молока был таким нарочито-идиллическим, что вызывал лёгкое подозрение.

– Спасибо, очень любезно.

– Пустяки. Мы тут друг за дружкой присматриваем. Одна-то ты теперь в большом доме. Нескучно? – Анна смотрела на неё пристально, но без назойливости.

– Пока нет. Работы много.

– То-то оно и есть. – Анна кивнула. – Если что – стучись. Я через двор. Петрович, что напротив, – он мужик молчаливый, но руки золотые. По хозяйству поможет, если что сломается. Мария Степановна, та что слева, – она у нас знающая, травница. Голову болит – ступай к ней, отвар даст.

Перечисление соседей звучало как экскурсия по нормальному, даже дружелюбному миру.

– А вон, у колодца, – Анна махнула рукой, – Данила наш магазин держит. Что надо – у него. Мужик он… свой. Но честный. Только не очень любит, когда к нему без дела ходят.

– Спасибо, запомню.

– И смотри, – Анна понизила голос, хотя вокруг, кроме них, никого не было, – вечерами у нас тут тихо. Особенно после девяти. Местные ребятишки, они игры свои любят. Шумят иногда. Не обращай внимания. Играют – и пусть играют.

Что-то в этой фразе прозвучало не как предупреждение, а как инструкция. «Не обращай внимания».

– Какие игры? – спросила Алиса.

– Да обычные. В прятки, в салочки. В ножичек. – Анна махнула рукой. – Детское дело. Ну, я побежала, у меня картошка на плите. Заходи, как соберёшься, чайку попьём.

Она ушла, оставив Алису с крынкой молока и странным ощущением, что только что прошла первый этап собеседования на право временного проживания.

Молоко оказалось обычным, вкусным. Хлеб – плотным, душистым. Она ела, стоя у окна кухни, и наблюдала. Деревня потихоньку оживала. Из дома напротив вышел Петрович с топором и направился к поленнице. Его движения были медленными, точными. Он не просто рубил дрова – он укладывал каждое полено в идеальную симметричную кладку. Из другого дома вышла Мария Степановна с корзиной и стала собирать что-то с грядок, каждые три наклона замирая и оглядываясь по сторонам, как бы сверяясь с невидимым метрономом.

Ничего сверхъестественного. Просто странная, ритмичная пунктуальность в каждом действии. Как будто все они выполняли давно заученные роли в неспешном спектакле.

После обеда Алиса решила дойти до магазина. Нужны были батарейки для фонарика, спички, элементарные продукты.

Магазин «У Данилы» был маленькой пристройкой к обычному дому. Колокольчик над дверью звякнул пронзительно. Внутри пахло древесной пылью, сыростью и сладким чаем. Полки, как и заметила Алиса в первый день, были полупусты, но товары стояли ровными рядами, этикетками наружу. За прилавком сидел мужчина лет сорока пяти – Данила. Он что-то записывал в тетрадь и лишь кивнул, не отрываясь.

Алиса выбрала соль, спички, пачку чая, банку тушёнки и батарейки. Поднесла к прилавку.

Данила взвесил соль на механических весах, отсчитал спички из большой коробки.

– Новенькая? – спросил он наконец, голос у него был низким, без особых интонаций.

– Внучка Матрёны. Алиса.

– Знаю. – Он посмотрел на неё. Глаза у него были усталые, но внимательные. – Надолго?

– Насколько потребуется, чтобы разобрать дом.

– Потребуется меньше, чем ты думаешь, – пробормотал он себе под нос, отсчитывая сдачу медными монетами. – Вещей-то особых не накопила твоя бабка. Больше памятью жила.

– Вы её хорошо знали?

– Всех тут знают. – Он положил покупки в серый бумажный пакет. – Только знать – не значит понимать. У нас тут каждый своё понимает.

– А что тут понимать? – рискнула Алиса.

Данила на мгновение задержал на ней взгляд. – Что тишина – она разная. Бывает пустая, а бывает… густая. Наша – густая. К ней привыкнуть надо. – Он отодвинулся, давая понять, что разговор окончен. – Всего доброго. Вечерами у нас тут… тихо. Двери на засов закрывай.

Она вышла, ощущая лёгкий холодок. Его слова перекликались со словами Анны, но с другим оттенком: не «не обращай внимания», а «привыкай» и «закрывайся».

Возвращаясь, она свернула на улицу, ведущую к небольшому пруду на окраине деревни. Там, на скамейке, сидел тот самый старик с починкой плетня. Рядом с ним, на корточках, маленькая девочка лет семи. Она что-то показывала ему на ладони. Девочка была в простом, но чистеньком ситцевом платьице в мелкий цветочек. Не в том выцветшем, что видела Алиса в первый день. Волосы заплетены в тугие, аккуратные косички.

Старик что-то сказал, девочка засмеялась – обычным, звонким детским смехом. Картина была настолько нормальной, что Алиса почувствовала облегчение. Вот он, здравый смысл. Ребёнок, старик, пруд.

Девочка обернулась и увидела её. Улыбка не слетела с её лица, но как-то замерла, стала менее естественной.

– Здравствуйте, – сказала девочка чётко, почти вежливо.

– Здравствуй, – улыбнулась Алиса. – Красивые косички.

– Баба Нюра заплела. – Девочка потрогала косу. – А вы кто?

– Я Алиса. Живу в том доме, на краю.

– У Матрёны-бабушки? – глаза у девочки стали круглыми. – Она умерла.

– Да, я её внучка.

Девочка кивнула, как будто это объясняло всё. – Я Лена. А это дед Ефим.

Старик кивнул Алисе.

– Вы здесь одна играете? – спросила Алиса.

– Иногда одна, иногда с другими, – сказала Лена. – Но они сейчас… дома. Им нельзя на солнце. У них… голова болит. А я крепкая.

Что-то в этой фразе снова зазвучало не по-детски. «Нельзя на солнце».

– А в какие игры вы играете? – продолжила расспрашивать Алиса.

– В разные. В прятки. В дочки-матери. В… – она замялась, – в куклы. У меня много кукол.

– Тряпичных?

Лена насторожилась. – А вы откуда знаете?

– Догадалась, – быстро сказала Алиса. – Они самые интересные.

Девочка расслабилась. – Да. Их можно шить. И перешивать. У меня есть особенные. Семь штук. Они… как семья.

– А можно посмотреть?

Лена покачала головой. – Не сейчас. Они спят. Им тоже солнце вредно. – Она встала. – Мне надо, баба Нюра позовёт. До свидания!

Она побежала прочь, её косички подпрыгивали за спиной. Самый обычный ребёнок. Если не считать странных оговорок про солнце и сон кукол.

Дед Ефим проводил её взглядом, потом медленно повернулся к Алисе.

– Добрая девчонка. Тихоня. Только вот… игры у них нынче странные пошли.

– Какие, например?

Он помолчал, глядя на воду пруда. – В память. Всё в память играют. Кто что помнит, кто что забыл. Непонятные игры. – Он вздохнул. – Ты, милая, не вникай. Играй в свои. Дом разбирай да уезжай. Здесь играть… оно того не стоит.

Он поднялся и, не спеша, пошёл в сторону домов. Алиса осталась одна у пруда. Вода была тёмной, неподвижной. На противоположном берегу, в камышах, что-то белело. Присмотревшись, она увидела – это была кукла, заброшенная в заросли. Сидящая в неестественной позе, с откинутой головой. Просто выброшенная игрушка.

Она шла обратно, пытаясь собрать воедино впечатления. Доброжелательная, но отстранённая Анна. Молчаливый, мастеровитый Петрович. Знающая травница Мария Степановна. Усталый, осторожный Данила. Обычная девочка Лена с куклами, которым «вредно солнце». И старик, говорящий о странных играх в память.

Всё это можно было уложить в рамки замкнутой, немного чудаковатой, но в целом нормальной деревни. Если не считать того, что у всех них был один и тот же оттенок в голосе, когда речь заходила о вечерах, детях и играх. Оттенок предостережения, граничащего с ритуальным предписанием.

Вечером, когда она заваривала чай, в окно постучали. На пороге стоял Петрович. В руках – банка с мёдом.

– От своих пчёл, – сказал он коротко. – На ночь с чаем – сон хороший.

– Спасибо, – Алиса взяла банку. Мёд был тёплым, густым, пахло липой и воском.

– Завтра, если хочешь, дров подкину. Видел, у тебя на крыльце сухих мало. Утром.

– Я бы заплатила…

Он махнул рукой. – Не надо. У нас тут… взаимно. – Он постоял ещё мгновение, как бы что-то обдумывая. – Ты окна на ночь плотнее закрывай. Ветер с болота потянуть может. Холодный. И сны нехорошие навевает.

Он ушёл. Алиса закрыла дверь. Его визит был таким же практичным и немногословным, как он сам. Забота соседа. И снова – лёгкий, почти неуловимый налёт чего-то большего в последней фразе. Не просто «ветер», а «ветер с болота». Не просто «плохие сны», а «навевает».

Ночью она лежала в кровати и прислушивалась. Была та самая «густая тишина», о которой говорил Данила. Не полное отсутствие звука, а глухое, плотное покрывало, изредка вздрагивающее от странных, отдалённых звуков. Один раз ей показалось, что она слышит детский смех – очень далёкий, приглушённый, как из-под земли. В другой раз – сухой, чёткий стук, похожий на удар дерева о дерево. Всего семь ударов. Потом снова тишина.

Она встала и подошла к окну. Деревня спала. Ни одного огонька. Только луна, бледная и размытая за лёгкой дымкой, освещала пустые улицы и неподвижные деревья. И тогда на краю своего зрения, у самого леса, она уловила движение. Несколько тёмных, невысоких фигур, выходящих из-за деревьев и медленно, почти процессией, движущихся вдоль опушки. Их было сложно сосчитать в темноте, но ей показалось, что их было больше двух, но меньше десяти. Они шли ровным строем, не разговаривая, и скрылись за домами.

«Местные ребятишки. Играют», – вспомнились слова Анны. Но какая игра происходит в такой час, в такой мёртвой тишине и с такой странной дисциплиной?

Она вернулась в кровать, натянув одеяло до подбородка. Рациональные объяснения начали трещать по швам. Это была не просто чудаковатая деревня. Здесь был ритм, правила, о которых ей не говорили прямо. И она, сама того не желая, уже стала частью этого ритма – получая подарки, выслушивая советы, наблюдая за странностями.

Сон не шёл. Она лежала и думала о куклах Лены. О семи куклах, которым вредно солнце. И о семи ударах, прозвучавших в ночи.

Глава 3

Утром Алиса обнаружила на крыльце аккуратную поленницу дров. Петрович сдержал слово, даже не разбудив её. Работа была выполнена безупречно: поленья одинакового размера, сложены в устойчивую пирамиду. Это не было простой помощью: это было демонстрацией мастерства, интеграцией в местный быт.

Сегодня она решила заняться домом. Начать с чердака. Лестница скрипела предательски громко в тишине дома. Чердак оказался царством пыли и полумрака, пронизанным лучами света сквозь щели в кровле. Воздух пах старым деревом, сухими травами и чем-то ещё – сладковатым и тяжёлым, как забродившие ягоды.

Здесь хранилось то, что не нужно в быту, но и выбросить жалко. Старые чемоданы, сломанная мебель, свёрнутые ковры. И книги. Много книг. В основном старые, дореволюционные издания по травничеству, знахарству, сельскому хозяйству. Бабушка Матрёна, оказывается, была начитана.

Алиса принялась осторожно перебирать стопки. Среди потрёпанных томов «Лечебника» и «Сельского календаря» её рука наткнулась на тонкую, самодельную тетрадь в картонном переплёте. На обложке чернилами было выведено: «Сбор. Приготовление. Употребление. Для памяти».

Она открыла её. Страницы были исписаны тем же аккуратным, старомодным почерком бабушки. Но это были не просто рецепты. Это был дневник с травяными рекомендациями.

«3 июля. Собирала зверобой у камня-следовика. Место сильное, но грустное. Траву здесь нужно рвать левой рукой и шептать “от сухоты, от худобы, от чёрной немочи”. Иначе не возьмёт силу. Петрович помог донести корзины. Молчал, как всегда. Но взгляд у него был тяжёлый. Знает, для чего сбор. Для общих нужд».

«15 августа. Готовила настой для Анны. Память у неё тронулась, стала путать годы. Давала корень пиона, мяту, мелиссу. В настой капнула три капли того, что из болотной клюквы выгнала. Не для памяти, а для покоя. Чтобы меньше спрашивала о том, чего не было. Допила – успокоилась. Теперь только своё огородное помнит. И слава Богу».

Алиса замерла. «Чтобы меньше спрашивала о том, чего не было». Что это значит? Какое «не было»?

Она листала дальше. Записи становились всё более отрывистыми, личными.

«12 августа. Год как… Все молчат. Как договорились. Дали Лизке её угол в сарае, куклу тряпичную в платьице ситцевом. Чтобы не скучала. Чтобы не искала других. Кормят её, разговаривают. Я не могу. Я вижу в ней не её, а огонь. Все видят что-то своё. Так и живём».

Лизка. Имя из детских кошмаров. Здесь оно было вписано в будничный контекст, как нечто само собой разумеющееся. «Дали Лизке её угол». Как собаке.

«Алису забрала сестра в город. Врачи говорят, шок, амнезия. Может, и к лучшему. Здесь ей нечего вспоминать. Только семь канистр у сарая. Только тишину после крика. И куклы. Этих кукол она, кажется, и правда не помнит. Сшила сама, играла. А потом…»

Запись обрывалась. Следующие несколько страниц были вырваны. Алиса перевернула ещё один лист. Последняя запись была сделана дрожащей рукой, чернила расплылись.

«Они приходят смотреть. Все. Каждое 12-е. Стоят молча. Ждут, не оживёт ли память. Не вернётся ли она. Я говорю им – не вернётся. Договор есть договор. Мы храним молчание, они хранят покой. И Лизку свою мы храним. Круг замкнулся. Или нет? Иногда ночью слышу, как ножницы стригут. По бумаге. По ткани. По волосам. Это она. Готовит новое платье. Для кого?»

Алиса закрыла тетрадь, её пальцы онемели. Это было не бредом. Это было хладнокровным, ужасающим документом. Деревня не просто хранила секрет – они его курировали. Выпаивали травяными настоями, чтобы стереть лишние воспоминания. Создавали ритуалы молчания. И содержали нечто по имени Лизка, как реликвию, как напоминание.

Она услышала шаги внизу. Кто-то входил в дом.

– Алиса? Ты дома? – это был голос Анны.

Алиса судорожно сунула тетрадь под стопку книг и спустилась вниз.

Анна стояла на кухне с новой крынкой.

– Опять молочка принесла. Видела, ты вчера с удовольствием выпила. – Её взгляд скользнул по Алисе. – Что-то ты бледная, милая. Не заболела?

– Нет, просто… на чердаке пыльно.

– На чердаке? – в голосе Анны проскользнула лёгкая настороженность. – И чего там интересного? Хлам один, поди.

– Книги в основном.

– А, книги… Матрёна любила почитать. Всякое. – Анна махнула рукой. – Только не всё, что написано, правда. Особенно старые бабкины сказки. Ты лучше не утруждайся. Иди, воздухом подыши. Сейчас к Марии Степановне иду, она мне травку для суставов обещала. Пойдём вместе?

– Хорошо, – согласилась Алиса. Возможность поговорить с «знающей» травницей была слишком соблазнительной.

Мария Степановна жила в доме, утопающем в зарослях мяты, чабреца и какой-то высокой травы с жёлтыми цветами. Воздух вокруг гудел от пчёл и был пьяняще-ароматным. Сама хозяйка, высокая, костлявая старуха с пронзительными серыми глазами, встретила их на крыльце. Она сушила на расстеленной холстине какие-то корешки.

– А, Аннушка. И гостья наша, – сказала она, окидывая Алису оценивающим взглядом. – Наконец-то познакомились. Заходите.

В доме пахло сухими травами, мёдом и чем-то горьковатым. Повсюду висели пучки растений, стояли банки с тёмными жидкостями и порошками.

– Суставы опять? – спросила Мария Степановна, уже направляясь к полкам.

– Да уж, на погоду, – вздохнула Анна.

Пока травница собирала смесь, Алиса рассматривала комнату. На столе лежали засушенные растения, рядом – ступка с пестиком и нож с коротким лезвием. Обычные инструменты. Но на стене, над столом, висело нечто, приковавшее её внимание. Это была рамка из веток, а внутри неё – сложная мандала, сплетённая из тонких, окрашенных в разные цвета нитей. В центре мандалы была пришита маленькая кукла без лица. От неё лучами расходились семь нитей к краям рамки, где они были завязаны на семь маленьких узелков.

– Красиво? – раздался голос Марии Степановны прямо за её ухом. Алиса вздрогнула. – Это оберег. Деревенский. От дурных снов и… навязчивых мыслей.

– Он действует? – спросила Алиса, пытаясь звучать нейтрально.

– Если верить, то действует. И если правильно за ним ухаживать. Раз в месяц ниточки подтягивать, чтобы не провисли. Раз в год – куклу менять. – Она повернулась к Алисе. – У тебя, я смотрю, мысли не самые спокойные. Глаза бегают. Сон плохой?