Апрель

Даниил Якимук

Апрель

Глава 1. Март

Герой – не тот, кто в плаще. А тот, кто каждое утро побеждает собственные сны. Эту мыслю Никита выстрадал в шесть лет, когда принесли похоронку на отца. С тех пор настоящая битва происходила не снаружи, а внутри – в четыре часа утра, когда начинался кошмар.

Туман. Не улицы, нет. Он рождался прямо в комнате, выползая из-под кровати и из щелей в паркете. Холодный, влажный, молочного цвета. В ншем тонули звуки – тиканье часов, шум машин за окном. Оставалось только голое, глухое пространство, где время текло иначе.

И голос. Из самой гущи.

«Никита! Быстро, кушать!»

Женский. Мамин. Тот самый, каким он звучал в последнее утро. За год до того, как его навсегда заглушили чужие, грубые голоса и звук ударов.

«Мама?» – попытался крикнуть Никита, но туман забился в рот, вязкий и безвкусный.

Он задвигал руками, пытаясь разгрести эту кисельную муть. Туман стал гуще, тяжелее, давя на грудь. Он больше не видел стен своей комнаты – только белесую, пульсирующую пелену. И этот голос, который звал всё тише, уходя куда-то вглубь, унося с собой последнее ощущение безопасности.

«МАМА!» – наконец вырвался вопль, хриплый, полный детского ужаса. Он рванулся на звук, споткнулся, падая в никуда…

И приземлился спиной на скомканные простыни.

Сердце колотилось где-то в горле. Он сидел на кровати в своей каморке – однокомнатной квартирке, доставшейся от деда. Воздух был сухим и неподвижным. Никакого тумана. Только пыльные лучи мартовского утра в окне и стакан с застоявшейся водой на тумбочке.

Сон. Опять тот же. Не воспоминание даже – его память стерла детали того дня, – а его собственный, изощренный мозг мастерил эту кошмарную инсталляцию из обрывков: туман страха, голос потери.

Он провёл руками по лицу, счищая невидимую влагу, и потянулся за маской для сна, валявшейся под подушкой. Бесполезный атрибут. От своих снов не спрячешься.

Кухня встретила его просторной, почти пустой тишиной. Здесь было легче дышать. Здесь, за этим столом, когда-то пахло борщом и звучал смех. Теперь – только след от чашки на столешнице и чувство огромной, непоправимой пустоты.

Мать убили. Холодный, чёткий глагол, не оставляющий места для утешений. Это случилось, когда ему было восемнадцать. Не «потерял», не «лишился». У него это отняли. И с тех пор жизнь раскололась на «до» и «после», а настоящее провалилось в щель между двумя состояниями: оцепеневшее «сижу и ничего не делаю» и яростное «за что?».

Но сегодня, в это серое мартовское утро 2018 года, сквозь привычную усталость пробилось другое чувство – хрупкое, как первый ледок на луже. Желание вырваться. Не к геройству. К нормальности. К простому, понятному ритму: будильник, работа, зарплата. К чистому листу, на котором можно попробовать вывести первую букву самому, без кровавых помарок прошлого.

Он открыл ноутбук. Вкладка с вакансиями. Взгляд зацепился за строчку: «Торговый центр «Апрель». Требуется сотрудник в службу контроля.» График, соцпакет, форма. Всё просто, всё ясно. Всё – как новая, ничем не запятнанная форма.

Никита медленно закрыл крышку ноутбука. Решение созрело тихо, без фанфар. Он встал, подошёл к зеркалу в прихожей. Бледное лицо, тени под глазами – лицо человека, который только что снова пережил свою личную войну. Он поправил воротник.

Взял ключи. Глубоко вдохнул воздух реального мира, где не было тумана.

И вышел. Навстречу мартовскому ветру, троллейбусу №5 и своему первому рабочему дню. Первому дню новой попытки.

Глава 2. Бумажный мир

Март выдыхал последние колючие позёмки. За окном машины разбрызгивали серую жижу. Никита стоял у зеркала в прихожей и застёгивал единственную свежую рубашку. Синяя в белую полоску. Куплена впопыхах, на размер больше. Висела мешком.

«Неважно, – подумал он. – Форма. У всех будет форма».

В кармане лежало смятое направление. Торговый центр «Фабрика». Отдел электроники. Консультант. График 2/2. Восемь часов на ногах.

Он вышел. Холод ударил в лицо, но это был другой холод. Не из сна. Реальный. Он чувствовал кожей.

«Фабрика» оказалась не стеклянным дворцом, а монстром из рыжего кирпича. Бывший ткацкий комбинат. Окна-бойницы, высоченные потолки. Внутри пахло не кофе и парфюмами, а старым бетоном, дешёвым пластиком и сладкой ватой.

Никиту встретила Лариса Петровна. Женщина за пятьдесят, в строгом пиджаке и с вечной усталостью в уголках глаз. Осмотрела его с головы до ног, взгляд задержался на расстёгнутой верхней пуговице рубашки.

– Сапожки неподходящие, – сказала она без предисловий. – Пол бетонный. К вечеру ноги отвалятся. Кто по документам?

Она провела его по лабиринту отделов. Мимо блестящих витрин с телефонами, гор одежды, стен с игрушками. Шум гулкий, эхом отдающийся в черепе. Голоса продавцов, плач детей, треск радио.

– Вот ваша зона, – Лариса Петровна махнула рукой на ряд стиральных машин, холодильников и телевизоров. – Холодильники Samsung и Bosch. Стиральные – LG и Indesit. Телевизоры – всё, что дороже двадцати. Меньше – не ваше. Цены на бирках. Акции на стенде. Гарантия – два года. Возврат – только с чеком и упаковкой. Вопросы?

Никита молча покачал головой.

– Смена с девяти до шести. Обед сорок минут. Курилка – в конце коридора, у выхода на лестницу. Не опаздывать, не спорить с клиентами, не спать. Первая провинность – выговор. Вторая – увольнение. Понятно?

– Понятно.

– Удачи, – сказала она, и в её голосе не было ни капли веры в то, что она говорит.

Первый клиент появился через час. Мужчина лет шестидесяти, в потрёпанной куртке. Топтался у стенда с чайниками.

– Молодой человек, а этот греет?

Никита вздрогнул. Голос был обычный, живой. Не из сна.

– Да, – выдавил он. – Только воду. Молоко нельзя.

– А быстро?

– Три минуты. В инструкции написано.

Мужчина покрутил чайник в руках, поставил на место.

– Дорого. Спасибо.

И ушёл.

Никита остался стоять. Руки вспотели. Он вытер их о брюки. Неудача. Но хоть что-то. Контакт. Пусть и такой.

К обеду стало ясно: ноги действительно гудят. Сапоги, добротные, зимние, были пыткой. Каждый шаг отдавался болью в пояснице.

Он нашёл ту самую лестницу. Ту, что у курилки. Вёл куда-то вверх. Забрался на пару пролётов. Сесть было некуда – ступени холодные, в пыли. Он присел на корточки, прислонился спиной к стене. Тишина. Только гул вентиляции где-то в трубах. Сверху, с потолка, свисали какие-то старые провода, обмотанные изолентой. Воздух пах пылью и металлом.

Здесь было… спокойно. Никакого вакуума из звуков, как в квартире. И никакой давящей толпы, как в зале. Просто пустота. Своя.

Он достал телефон. Ни сообщений, ни пропущенных. Экран был чистым, как его новый день.

Внизу хлопнула дверь. Послышались шаги, голоса. Двое мужчин. Говорили с акцентом. Быстро, отрывисто.

– …пятнадцать штук. Не меньше.– Там тяжёлые. Тащить далеко.– Не твои проблемы. Кранштейн проверь. И резервный выход. Чтобы чисто было.

Шаги удалились. Никита не шевелился. «Кранштейн. Резервный выход». Слова как обломки, лишённые смысла. Ремонтники, наверное. Подрядчики.

Он спустился. В отделе его уже ждала пожилая женщина с тростью.

– Сынок, помоги. Нужен телевизор. Чтобы пульт простой. И чтобы динамики громкие. Я плохо слышу.

Никита кивнул. Повёл её к стенду. Показал три модели. Объяснил про кнопки, про HDMI-входы, о которых она не спрашивала. Женщина слушала, кивала.

– Выберите вот этот, – вдруг сказал он увереннее. – У него звук чище. И гарантия три года.

Она посмотрела на него, потом на телевизор.

– А вы уверены?– Да.

Он не был уверен. Но сказал. И она поверила.

Когда он выписывал чек, пальцы дрожали меньше. Лариса Петровна, проходя мимо, бросила взгляд. Неодобрительный? Нет. Просто взгляд.

К концу смены он продал два чайника, телевизор и фен. Не рекорд. Но цифры в отчёте были не нулевыми. Они что-то значили.

Переодеваясь в крохотной каморке для персонала, он смотрел на свои сапоги. Завтра надеть другие. Кеды, наверное.

На остановке, ожидая троллейбус, он закурил. Дым смешивался с мартовским паром от дыхания. В кармане лежала первая зарплата авансом – две тысячи рублей. На жизнь – ничего. На смысл – всё.

Он пришёл домой. Квартира встретила его прежней тишиной. Но теперь это была не тюремная тишина. Это была тишина после рабочего дня. Он включил свет на кухне. Поставил чайник. Настоящий.

Лёг спать рано. Перед сном положил маску для сна на тумбочку. Не надел. Просто положил.

Туман не пришёл. Приснилась «Фабрика». Бесконечные ряды холодильников, и он ходил между ними, и все двери были открыты, а внутри – свет.

Утром проснулся до будильника. Без крика. Посмотрел на потолок. Встал. Пошёл варить кофе.

За окном было восьмое марта. День второй.

Глава 3. Рутина как щит

Апрель пришёл не с оттепелью, а с моросящим дождём, который стирал границы между небом и асфальтом. Этот дождь не очищал, он запечатывал город в серый, влажный кокон.

Для Никиты апрель начался с новых цифр. Четырнадцать рабочих дней. Шестьдесят семь проданных единиц техники. Три выговора от Ларисы Петровны (опоздание на две минуты, неверно оформленный гарантийный талон, разговор по телефону на точке). Одна полуулыбка от неё же, когда он объяснил бабушке разницу между пикселями и герцами так, что та не только купила телевизор, но и поблагодарила.

Рутина оказалась не врагом, а щитом. Она была тяжёлой, неудобной, как бронежилет, но внутри него можно было дышать. Восемь часов в день его мозг был занят не вылавливанием обрывков прошлого из тумана, а конкретными задачами: найти модель в каталоге, проверить остаток на складе, отличить клиента, который «просто посмотреть», от того, кто готов купить.

Он сменил сапоги на потрёпанные кеды. Боль в спине отступила, сменившись привычной усталостью. Он выучил расписание уборщиц, чтобы не попасть под швабру в подсобке. Понял, что кофе в автомате у гардероба крепче, но отдаёт горелым картоном, а тот, что у фуд-корта – слабее, но пахнет хоть чем-то.

Он стал частью пейзажа «Фабрики». Невидимой, как вентиляционная решётка. Его узнавали в лицо только двое: Лариса Петровна и язвительный Максим из соседнего отдела смартфонов.

– О, наш философ на посту! – мог бросить Максим, проходя мимо. – Что сегодня продаёшь? Холодильники для вечной мерзлоты души?

Никита не отвечал. Он изучил Максима, как изучал характеристики холодильника. Громкий, быстрый, с острыми углами. Его сарказм был не злобой, а формой паники – будто он боялся, что тишина его проглотит. В этом они были похожи. Противоположности, вылепленные из одной глины страха.

Однажды дождливым обедом Никита забрёл на свой «пятачок» – лестничную клетку у чердака. И застал там Дядю Женю. Пожилой охранник, мясистый, с прожилками сосудов на носу, сидел на верхней ступеньке и доедал бутерброд.

– А, новичок, – хрипло кивнул он. – От людей отдохнуть?

– Да, – коротко ответил Никита.

– Умно. Тут тихо. Только крысы да призраки старого завода шуршат.

Никита присел ниже, на свою привычную ступеньку.

– Какой завод был?

– Текстильный. Шили шинели, – Дядя Женя махнул рукой вверх, в темноту. – На чердаке кроили. Полы до сих пор в нитках. А в подвалах красили. Стены там такие… разноцветные, как психоделический сон. Теперь всё забили гипсокартоном, но кое-где дыры есть. Лабиринт, а не здание.

Он говорил с гордостью, как о своём личном царстве. И Никита слушал. «Кроили… красили… лабиринт». Слова укладывались в голове, как детали пазла, смысл которого ещё не ясен.

– А что за дверь в конце коридора на минус первом? – спросил Никита, сам удивившись своему вопросу. Он видел её раз – тяжёлую, металлическую, с ржавой табличкой «Не входить».

Дядя Женя насторожился, прищурился.– Э, дружок. Это тебе не надо. Там старый силовой коллектор. И вентшахта на всю «Фабрику». Как провалишься – не найдут. Лучше про телевизоры думай.

Но запрет лишь закрепил информацию в памяти Никиты. «Коллектор. Вентшахта». Он кивнул, делая вид, что согласен. Больше они не говорили.

Туман приходил реже. Он отступал, как вода после наводнения, оставляя после себя не чистоту, а странные, чёткие сны. Теперь Никите снилась «Фабрика». Он бродил по её тёмным коридорам, не тем, что были наяву, а тем, что описал Дядя Женя. Он видел стены в разноцветных разводах краски, слышал тиканье невидимых станков. И он не боялся. Он изучал.

Просыпался он не от крика, а от внутреннего толчка, как будто в соседней комнате щёлкнул выключатель. Он лежал и смотрел в потолок, мысленно нанося на карту сна новую деталь: поворот, лестницу, дверь.

Однажды Лариса Петровна позвала его к себе в каморку-офис. Дышала на очки, протирала тряпочкой.– Никита. К тебе претензий нет. Работаешь. Но ты… как стена. Клиенты чувствуют. Улыбаться надо. Хотя бы глазами.Она сняла очки, посмотрела на него усталым, но не злым взглядом.– У тебя горе. Я вижу. Но здесь, на работе, его надо снимать, как мокрое пальто. Вешать в гардероб. Понял?Он кивнул. Не потому что понял, а потому что услышал в её голосе ту же усталость, что носила в себе. Они были из одного племени – людей, которые носят свою боль молча, не выставляя её напоказ.

Выйдя от неё, он попробовал «улыбнуться глазами», глядя на своё отражение в чёрном экране выключенного телевизора. Получилось страшновато. Но он пытался.

А потом случился день, когда тревожные звоночки, тихо звеневшие на периферии, слились в один настойчивый звон.

Сначала он увидел их утром, у служебного входа. Трое. Не похожие на ремонтников. Одежда обычная, но новая, как с витрины. И обувь. Чистая, без единой потёртости, в такой грязи, какая была во дворе «Фабрики». Они что-то выгружали из микроавтобуса без опознавательных знаков – длинные, узкие, завёрнутые в брезент свёртки. Дядя Женя что-то им подписывал, лицо напряжённое.

Потом, в обед, в отделе появился «клиент». Молодой, с пустым взглядом. Ходил вдоль рядов холодильников, не глядя на них. Он изучал потолок, углы, розетки. Его пальцы нервно перебирали чётки в кармане куртки. Никита спросил: «Можем помочь?» Мужчина вздрогнул, будто разбуженный, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, резко покачал головой и вышел.

А вечером, когда Никита закрывал смену и шёл сдавать ключи от витрины, он услышал обрывок разговора из приоткрытой двери кабинета начальства. Голос, которого он раньше не слышал, низкий, уверенный:– …перенос невозможен. Дата фиксирована. Все точки контроля к пятнице. Резервный выход со стороны бывшего цеха – ваша зона ответственности. Уберите коробки.

Никита замер. «Точки контроля». «Резервный выход». Те же обломки фраз. Но теперь они падали не в пустоту, а на подготовленную почву. Почву из сна Дяди Жени о лабиринте и его собственных снов о тёмных коридорах.

Он вышел на улицу. Дождь уже кончился. Воздух висел тяжёлый, насыщенный запахом мокрого асфальта и далёкой грозы. Он закурил, глядя на мрачные кирпичные стены «Фабрики». Здание смотрело на него пустыми окнами-бойницами.

Внутри что-то щёлкнуло. Не страх. Не паника. Та же холодная, почти машинная наблюдательность, что включалась в кошмаре, чтобы выжить. Разница была лишь в том, что сейчас он был не во сне.

Он отбросил окурок, втоптал его в лужу. Завтра четверг. До пятницы – один день.

Он шёл домой, и в голове, поверх усталости от смены, тихо, без паники, начала выстраиваться карта. Не та, что была в снах. Та, что была здесь. Лестница у курилки. Дверь на минус первом. Чёрный ход у бывшего цеха. И люди с чистой обувью, которые говорят о «точках контроля».

Он лёг спать. И впервые за многие месяцы ждал не тумана, а утра. Чтобы проверить свою карту. Чтобы понять, не сон ли это всё.

Но это не был сон.

Глава 4. Точка отсчёта

Четверг начался с тишины. Не обычной утренней, а густой, приглушённой, будто кто-то выключил звук у мира. Даже гул «Фабрики» изнутри казался притворным, натянутым.

Никита пришёл раньше. Надел свою синюю рубашку, уже чуть потёртую на сгибах. Осознанно прошёл не через главный вход, а через служебный двор. Коробок у чёрного выхода, того самого, что «у бывшего цеха», не было. Их убрали. Асфальт перед дверью был чистым, будто его подмели. Слишком чисто.

Внутри запахло иначе. Не старым бетоном и пластиком, а резкой химией – как будто мыли полы с сильным отбеливателем. Маскировали другие запахи? Никита зашёл в свой отдел. Максим уже был на месте, нервно перекладывал коробки с наушниками.

– Смотри-ка, ранняя пташка, – бросил он, но без обычной ехидны. Голос был плоским. – Говорят, сегодня проверка из головного офиса. Всех трясти будут.

– Откуда информация? – спросил Никита, включая мониторы.

– Лариса Петровна с утра вся зелёная ходит. Шепчется с охраной. Чё-то нечисто.

«Нечисто» – это было точное слово.

Первая половина дня прошла в странном вакууме. Клиентов было мало. Продавцы перешёптывались, поглядывая на часы. Дядя Женя пронёсся по залу с непривычной скоростью, рация на его поясе трещала белым шумом.

Никита делал свою работу. Консультировал, выписывал чеки. Но часть его внимания была отключена от процесса и работала как сканер. Он отмечал детали:

У новой кассирши у фуд-корта дрожали руки, когда она выдавала сдачу.

У одного из «ремонтников», копошившихся в потолке атриума, под курткой неестественно топорщилась на спине какая-то длинная, прямая складка.

Лариса Петровна трижды за час поправляла воротник блузки – жест, который он у неё раньше не видел.

В обед он не пошёл на свой чердак. Он спустился на минус первый. К той самой металлической двери. Она была приоткрыта. Всего на сантиметр. Из щели тянуло холодным, земляным воздухом. И доносился голос – тот самый низкий, уверенный, из вчерашнего разговора.

– …последняя партия. Принимай. После четырёх доступ будет только по коду. Понял меня? Только по коду.

Никита замер, прижавшись к холодной стене. Сердце забилось не от страха, а от адреналина узнавания. Он сдвинулся на полшага, чтобы одним глазом заглянуть в щель.

Узкое бетонное помещение, освещённое одной тусклой лампочкой. Ящики. И те самые длинные свёртки в брезенте, которые он видел утром. Их распаковали. И даже в полумраке он узнал очертания. Это были не трубы и не детали. Форма была слишком узнаваема по десяткам фильмов и новостных сводок. Автоматы.

Его мозг, тот самый, что выстраивал карты кошмаров, мгновенно соединил точки: чистый асфальт, химический запах, нервные сотрудники, «точки контроля», оружие. Дата. Фиксированная дата.

Завтра.

Он осторожно отступил, не издав ни звука. Поднялся на первый этаж. Шум торгового центра обрушился на него как волна – фальшивая, показная нормальность. Здесь пахло попкорном и кофе. Здесь смеялись дети. Здесь его ждала пожилая пара, выбирающая микроволновку.

Он подошёл к ним. Объяснял про мощность, объём, гриль. Говорил ровным, профессиональным голосом. А сам смотрел сквозь них, на центральный атриум, где под куполом из стекла и металла копошились «ремонтники». Он видел это место теперь другими глазами. Не как пространство для людей. А как ловушку. Идеальную. Один главный вход. Огромное открытое пространство, как чаша. И балконы второго и третьего этажей – как готовые снайперские позиции.

– Молодой человек, вы нас слушаете? – сухонький голос старика вывел его из оцепенения.– Простите. Какую модель вы рассматриваете?– Вот эту. Но я слышал, у них двигатель ненадёжный.– Двигатель… – Никита повторил и вдруг его взгляд упал на бирку. «Страна-производитель…». И он понял, что сейчас, в эту самую секунду, ему глубоко безразлично, надёжен ли двигатель в микроволновке. В его голове горел один вопрос: Что делать?

Варианты пронеслись, как картинки в калейдоскопе.

Подойти к охране? К Дяде Жене, который подписывал бумаги у микроавтобуса?

Позвонить в полицию? Анонимно? И сказать что? «Мне кажется, в «Фабрике» что-то планируется»? Его высмеют или, что хуже, проигнорируют.

Уйти. Просто не прийти завтра. Сохранить себя.

Последняя мысль была самой тёплой, самой соблазнительной. Спастись. Как он всегда делал – уходя в туман, в апатию, в небытие.

И тут его взгляд упал на Ларису Петровну. Она вела за руку маленькую девочку, лет пяти, которая всхлипывала и вытирала кулачками глаза. «Маму потеряла, наверное», – равнодушно подумал Никита. Лариса Петровна присела перед девочкой, что-то говорила тихим, успокаивающим голосом, вытирала ей щёку платочком. Простой, будничный жест. Жест, который не ждёт благодарности.

И в Никите что-то перевернулось. Не вспышка героизма. Нет. Холодная, ясная осознанность. Если он уйдёт, завтра здесь будут они. Лариса Петровна. Эта девочка. Максим со своим ядовитым смехом. Десятки, сотни людей, которые выбирают микроволновки, ругаются из-за очередей, мечтают о новой кофточке. Они будут в ловушке. А у него в голове – карта. Карта лабиринта, о котором они не знают.

Он не был героем. Он был картографом ада. И только он знал пути отступления.

– …так какую же взять? – настойчиво повторил старик.Никита глубоко вдохнул. Воздух пах химией и страхом.– Возьмите эту, – сказал он, указывая на самую дорогую модель. – У неё двойная изоляция. И тихий вентилятор.Он почти не слышал своих слов. Решение уже созрело. Тихо, без фанфар. Как когда-то решение устроиться на работу.

До конца смены он работал на автомате. Но его глаза запоминали всё: расположение огнетушителей (тяжёлые, металлические), ящики с аварийным инструментом у подсобок, расстояния между колоннами. Он мысленно прокладывал маршрут: от своего отдела – к лестнице у курилки – наверх, на чердак – или вниз, к той металлической двери?

Когда прозвенел звонок на закрытие, он шёл к гардеробу одним из последних. В кармане лежал ключ-карта, которую Лариса Петровна забыла сегодня утром на столе в подсобке. Он поднял её, чтобы отдать. Но не отдал.

Он вышел в серый апрельский вечер. Остановился, глядя на громаду «Фабрики». Здание больше не было просто работой. Оно было полем битвы, которое ему предстояло изучить досконально. И часом «Х» в этой битве было завтра.