ГРАММАТИКА СВОБОДЫ

АКСИОМ ВЭЙЛ

ГРАММАТИКА СВОБОДЫ

Предисловие

В серебристой башне живёт мастер, который сорок лет шлифовал кристаллы памяти и верил: ремесло – вне политики. Но нейтральность – тоже выбор. И когда машина превращает свободу в грамматику, а сопротивление – в молчание, молчание становится соучастием.

Семь дней до того, как город станет единым разумом. Один план разрушить систему изнутри. Одна цена – всё.

Саботаж имеет цену. Предательство – причины. Искупление требует жертвы. Чтобы даровать миру свободу, нужно отдать свою.

ПРОЛОГ: ТРИ ДНЯ ПЕСКА

Элрик – его руки, чинящие старый резонатор, терпеливые, точные.

Элрик.

Слеза скользит по щеке. Она не стирает её – руки связаны.

Дверь камеры открывается. Скрежет металла о камень.

«У тебя будет три дня», – сказал он однажды.

«Сопротивляйся. Жди. Я приду».

Два дня прошло.

Один остался.

Элрик, где ты?

ГЛАВА 1: СЕМЬ ДНЕЙ ДО КОНЦЕНТРАТОРА

САРА – ВОСПОМИНАНИЕ – ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Сара стоит у окна мастерской Элрика, но её мысли далеко.

Пять лет назад. Другой город. Другая жизнь.

Мама.

Воспоминание острое, как осколок стекла.

Мама за столом. Руки дрожат. Глаза пустые.

– Мам? – тринадцатилетняя Сара касается её плеча. – Ты в порядке?

Мама поворачивается. Улыбается. Но улыбка… не её.

– Я в порядке, дорогая. Концентратор помог мне. Теперь я… спокойна.

Спокойна.

Слово, которое Сара возненавидела.

Потому что мама перестала беспокоиться. Перестала злиться. Перестала чувствовать.

Стала… пустой.

– Мам, что они с тобой сделали?

– Помогли, – мама касается её щеки. Прикосновение холодное. – Они могут помочь и тебе. Подключись, Сара. Станет легче.

– Нет, – Сара отступает. – Нет!

Мама смотрит на неё. Не понимает отказа.

Потому что отказ – иррационален. Боль – иррациональна.

Концентратор забрал её способность понимать боль.

И вместе с ней – способность понимать любовь.

Через неделю мама умерла. Технически – сердечный приступ.

Реально – система перегрузила её нейронную сеть.

Саре было тринадцать. Она осталась одна.

И она поклялась:

Никогда. Я никогда не стану как она.

Я лучше умру свободной, чем буду жить пустой.

Голос Элрика возвращает её в настоящее:

– Сара? Ты здесь?

Сара моргает. Комната. Резонатор. Миссия.

– Да, – говорит она. – Я здесь.

Но часть её всё ещё там. С мамой. С обещанием.

Я не сдамся. Никогда.

Потому что если я сдамся…

Она умерла зря.

И Сара не может этого позволить.

Элрик проснулся от крика.

Не обычного крика – того особенного, который режет тишину рассвета как лезвие. Крика человека, которого настигли.

Он сел на жёсткой циновке, принявшей форму его искривлённого позвоночника за сорок лет использования. Пальцы не слушались – артрит превратил суставы в ржавые петли, которым требовалось время вспомнить своё предназначение. Но страх – прекрасное лекарство от боли. Он заставил пальцы двигаться, заставил тело подняться, добрался до окна.

Узкое окно – не шире ладони – пропускало первый серый свет. Через него виднелось всё: небо, верхушки соседних башен, торчащие из тумана как сломанные зубы, и внизу – улица.

Там разворачивалась сцена, которую он видел в кошмарах последние недели.

Шесть стражников в чёрной форме окружили фигуру. Женщину. Компактную, мускулистую, с короткими тёмными волосами, прилизанными к черепу. Даже на расстоянии, даже в тусклом предрассветном свете, Элрик узнал её.

Сара Талон.

Она сопротивлялась – держала одно из своих ритуальных колец перед собой, пыталась активировать защитный паттерн. Пыль вокруг неё начала собираться, формируя спираль, быструю и яростную. На секунду Элрик подумал, что она справится, что защита сработает.

Но стражники знали, что делать.

Один из них – массивный мужчина с квадратной челюстью – поднял устройство. Чёрный цилиндр размером с термос, с мерцающими индикаторами вдоль корпуса. Он направил его на Сару.

Эффект был мгновенным.

Спираль пыли рассыпалась, словно её никогда не было. Каждая частица внезапно забыла, куда должна была лететь, забыла паттерн, забыла команду. Они повисли в воздухе секунду – тысячи потерянных точек серебра – затем осели на землю, мёртвые.

Сара упала на колени.

Элрик видел, как её рот открылся в крике – беззвучном для его ушей на такой высоте, но он знал, что она кричит. Знал, потому что видел это раньше. Видел во время Великого Сбоя, когда тысячи людей кричали так же, когда их связь с пылью обрывалась разом.

Кольцо выпало из её пальцев, покатилось по мостовой.

Глушитель. Варен говорил о них неделю назад, когда поднимался в башню с предупреждениями, которые Элрик отказывался слушать. «Устройства, стирающие память. Заставляют пыль забывать. Любой ремесленник, попавший под луч, теряет связь. Навсегда».

Элрик тогда не поверил. Думал – преувеличение, паника, обычные слухи сопротивления.

Сейчас он смотрел на доказательство.

Двое стражников подняли Сару под руки. Она не сопротивлялась больше – тело обмякло, голова свесилась. Они надевали на неё наручники. Специальные – Элрик видел, как они мерцали тем же холодным светом, что и глушитель. Материал, блокирующий любой резонанс.

Сара была отрезана. Полностью.

Главный страж – женщина со шрамом через всё лицо, от левого виска до правой челюсти – говорила для записывающего устройства. Элрик не слышал слов, но видел ритуал: официальные обвинения, процедура ареста, демонстрация силы цитадели.

Они увели Сару. Шесть стражников и одна ремесленница между ними – маленькая процессия, исчезающая в утреннем тумане.

На мостовой осталось только кольцо, брошенное и забытое.

Элрик отстранился от окна. Руки дрожали – не от артрита на этот раз.

Варен был прав. Цитадель начала охоту. Больше не аресты отдельных диссидентов, не предупреждения, не штрафы. Настоящая охота. Систематическая. Методичная.

Он закрыл глаза, но не мог закрыть память. Сара на коленях. Её беззвучный крик. Пыль, падающая мёртвой.

И он стоял здесь. Смотрел. Не двигался.

Трус.

Слово Варена, брошенное неделю назад, эхом прозвучало в голове.

Элрик открыл глаза и посмотрел на свою мастерскую. Полки с осколками – сотни, тысячи. Каждый осколок помечен, каталогизирован, отшлифован с совершенством. Сорок лет работы. Сорок лет сохранения памяти.

И какой в этом смысл, если люди, создавшие эти воспоминания, исчезают один за другим?

Он повернулся к окну снова, к городу, просыпающемуся внизу.

Пять дней назад

Кай стоял в коридоре цитадели, и каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся и бежал.

Мрамор под ногами был холодным, отполированным до блеска. Стены тянулись вверх, теряясь в тени сводчатых потолков. Где-то далеко эхом отзывались шаги. Стражников. Всегда стражников.

Он не должен был здесь находиться. Никто из сопротивления не должен был приходить сюда добровольно.

Но у него не было выбора.

Дверь перед ним открылась. Стражник – массивный мужчина с квадратной челюстью и мёртвыми глазами – кивнул. Жест безличный, почти механический.

– Входи.

Кай шагнул внутрь. Кабинет был маленьким, аскетичным – стол, две скамьи, окно с видом на город. Обычная комната для допросов. Ничто не указывало на то, что здесь вершатся судьбы.

Стражник не сел. Остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Изучал Кая взглядом, который видел слишком многих таких же – молодых, отчаянных, сломленных. Взглядом, который уже знал, чем это закончится.

– Ты пришёл сам, – сказал он наконец. – Это хороший знак.

Кай молчал. Руки дрожали – он спрятал их за спину, сжал кулаки до боли. Ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться, помогала не думать о том, что он делает.

Стражник достал что-то из кармана. Маленькую фотографию, помятую, выцветшую. Положил на стол между ними.

Лира.

Она лежала в капсуле растворения. Тело обвито проводами, лицо бледное, неподвижное. Глаза закрыты, но Кай знал – она в сознании. Чувствует каждую секунду. Каждый час, как пыль медленно вытягивает из неё память, личность, саму суть того, кем она была.

Сестра. Его сестра.

– Три дня, – произнёс стражник. Голос ровный, почти скучающий. – У тебя ещё три дня. Потом процесс станет необратимым. Растворение завершится.

Кай не смог оторвать взгляд от фотографии. Лира в двенадцать лет, смеющаяся, целая. Лира сейчас – пустая оболочка, медленно исчезающая.

– Что вы хотите?

Голос вырвался хриплым, почти чужим.

Стражник улыбнулся. Не злорадно – хуже. Понимающе.

– Немного. Топографию туннелей под старым промышленным кварталом. Точное расположение безопасного дома, который сопротивление использует как базу. – Он помолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе. – Ничего больше. Никаких имён. Никаких планов. Просто карта.

Просто карта.

Просто предательство двадцати человек, которые доверяли ему. Просто смерть тех, кто считал его другом.

Просто Лира.

– И вы отпустите её? – прошептал Кай.

– Остановим растворение. Верну её тебе целой. – Стражник достал чистый лист бумаги, положил рядом с фотографией. – Нарисуй карту. Сейчас. Здесь. И через час она будет свободна.

Кай смотрел на бумагу. Белая, чистая, ждущая. Всего несколько линий. Вход с северной стороны. Спуск через разрушенное метро. Поворот у старой насосной станции. Безопасный дом – третий подвал, за стальной дверью.

Несколько линий, и Варен будет мёртв. Тесса, Дэс, Лена – все.

Несколько линий, и Лира будет жива.

Рука потянулась к бумаге. Пальцы сжали перо, которое стражник положил туда же. Холодное, тяжёлое.

– Прости, – прошептал Кай.

Не знал, кому говорит – стражнику, Лире, себе. Варену, которого никогда больше не увидит. Тессе, которая доверилась ему. Всем тем, кого предаёт каждым взмахом руки.

Перо коснулось бумаги.

Первая линия. Северный вход. Простая, прямая. Предательство начиналось легко – всегда начиналось легко.

Вторая линия. Спуск. Рука дрожала, но он заставил её двигаться. Заставил чертить линию за линией, превращая доверие в карту, дружбу в координаты.

Третья линия. Поворот у насосной.

Каждая линия – гвоздь в чей-то гроб.

Финальная отметка. Безопасный дом. Крестик на бумаге. Могильный камень.

Кай положил перо. Руки больше не дрожали – предательство требовало твёрдости руки. Смотрел на карту, пытаясь найти оправдание. Лира важнее. Двадцать незнакомцев против одной сестры. Это не выбор – это математика.

Но руки помнили, как Варен учил его чувствовать вибрации пыли. Как Тесса смеялась над его неудачными попытками. Как Дэс делился последним куском хлеба, когда еды не хватало.

Они не были незнакомцами.

Стражник взял карту, изучил. Кивнул.

– Хорошо. Твоя сестра будет свободна через час. – Он повернулся к двери, но на пороге остановился. – И, Кай… – впервые назвал по имени, – помни: ты выбрал правильно. Семья всегда важнее.

Дверь закрылась.

Кай остался один в пустой комнате с фотографией Лиры и грузом, который никогда не отпустит. Предатель. Слово застряло в горле, острое и непрощающее.

Но Лира будет жива. И это единственное, что имело значение.

Разве?

Звонок колокола разорвал его размышления.

Резкий, неожиданный, эхом разносящийся по пустой башне. Элрик замер. Колокол звонил редко – только когда кто-то стоял у входной двери внизу и тянул за верёвку.

Он не ждал посетителей. Никогда не ждал. Сорок лет люди перестали приходить к отшельнику в башне, который отказывался выбирать сторону.

Звонок повторился. Настойчивый. Торопливый. Панический.

Элрик спустился по спиральной лестнице медленно, держась свободной рукой за стену. Ступени были неровные, стёртые за десятилетия, каждая со своей высотой и углом наклона, которые его ноги знали наизусть. Позвоночник протестовал – серия щелчков, каждый соотносимый с конкретным годом, конкретной травмой.

У двери он остановился, прислушался. Дыхание снаружи. Быстрое, прерывистое. Кто-то бежал.

– Кто там?

– Элрик! – голос был молодым, паническим, знакомым. – Открой! Пожалуйста! Это Кай!

Он. Ученик Сары. Мальчик – нет, юноша уже, семнадцать или восемнадцать – которого Элрик видел пару раз, когда Сара приводила его к башне, показывая, как правильно слушать осколки.

Элрик открыл дверь.

Кай выглядел, как будто прошёл через ад и вернулся, не успев отряхнуть пепел.

Одежда порвана на левом плече, обнажая длинную кровоточащую ссадину. Лицо бледное, покрытое потом и пылью – не серебристой, а чёрной, той самой мёртвой пылью из заброшенных кварталов. Глаза широкие, дикие, метались по сторонам, будто ожидая увидеть преследователей, материализующихся из воздуха.

Но больше всего Элрика поразили руки юноши. Они были покрыты слоем чёрной пыли – толстым, плотным, въевшимся в кожу. Пыль выжженной памяти. Пыль мест, где произошло насилие настолько полное, что даже частицы воздуха перестали помнить.

– Входи, – Элрик отступил в сторону. – Быстро.

Кай ввалился внутрь, едва не споткнувшись о порог. Элрик закрыл дверь, задвинул тяжёлый засов – железный брус, который не использовал годами. Металл скрипнул в пазах, сопротивляясь после долгого бездействия.

– Что случилось? – Элрик повернулся к юноше. – Где Сара?

Кай попытался говорить, но слова застряли. Челюсть двигалась, губы формировали начало звука, но ничего не выходило. Он задыхался, прислонившись к стене, оставляя чёрные следы на побелённом камне.

Элрик подождал. Терпение было инструментом, который он совершенствовал десятилетиями. Он научился этому у своего учителя Морена, который мог сидеть в молчании часами, ожидая, пока осколок «решит» говорить, пока память найдёт правильный резонанс.

Наконец Кай сделал глубокий вдох – прерывистый, болезненный, с хрипом в груди:

– Я видел, как они взяли её. Сару. Был в её мастерской, когда они ворвались. Шесть стражников. Разбили дверь без предупреждения, без ордера. Я успел спрятаться за занавеской в задней комнате. Они… они применили глушитель. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю, – сказал Элрик тихо. – Видел из окна. Час назад. Они увели её на рассвете.

Кай посмотрел на него – в глазах мелькнуло что-то между облегчением и отчаянием.

– Тогда ты понимаешь. Они не остановятся на ней. Придут за всеми. За каждым ремесленником, кто работает с резонаторами, кто знает слишком много о Концентраторе. – Он сглотнул, голос стал тише. – И за теми, кто связан с нами. За семьями. За учениками.

– За тобой, – закончил Элрик.

– За мной. За моей сестрой. За всеми. – Кай оттолкнулся от стены, но ноги подкосились. Элрик поймал его под руку, не дал упасть. Юноша был лёгким – слишком лёгким для своего роста. Недоедание. Обычное состояние для жителей западного квартала.

– Поднимайся, – сказал Элрик. – В мастерскую. Там мы сможем говорить спокойнее. И тебе нужно промыть эту рану.

Он помог Каю подняться по лестнице – медленно, останавливаясь каждые несколько ступеней, чтобы дать юноше отдышаться. Статический заряд усиливался с каждым витком, делая воздух тяжелее, труднее для дыхания. Волосы на руках встали дыбом.

Мастерская встретила их полумраком и пылью, танцующей в косых лучах утреннего света. Элрик провёл Кая к низкой скамье у окна, усадил.

– Сиди. Дыши. Я принесу воду и ткань для раны.

Он двинулся к углу, где стояла каменная чаша с дождевой водой – отфильтрованной через слои ткани, чистой, прохладной. Взял чистую тряпку из стопки, вернулся к Каю.

– Сними рубашку.

Кай повиновался, стянув порванную ткань через голову. Ссадина на плече была длинной – от ключицы до середины бицепса. Не глубокой, но грязной. Если не промыть, начнётся инфекция.

Элрик смочил тряпку, начал осторожно очищать рану. Кай шипел сквозь зубы, но не отстранялся.

– Как ты получил это?

– Бежал. Через заброшенный квартал. Задел за обрушившуюся стену. – Кай смотрел в окно, избегая глаз Элрика. – Стражники преследовали. Я думал… думал, они поймают. Но потом я вошёл в мёртвую зону, и их глушители начали давать сбой. Что-то в той пыли мешает их устройствам работать правильно.

– Мёртвая пыль отторгает любой резонанс, – объяснил Элрик, промывая последние следы грязи. – Включая технологию глушителей. Они используют искажённый резонансный паттерн, чтобы стирать память. Но если вокруг нет живой пыли для искажения, устройство теряет эффективность.

Он отжал тряпку, грязная вода стекла в чашу.

– Ты умный. Использовал их собственную технологию против них.

– Не я умный. Сара научила. – Голос Кая дрогнул на имени. – Она… она говорила мне всегда: «Если придут за тобой, беги через мёртвые зоны. Это единственное место, где их технология слабее нашего знания».

Элрик кивнул медленно. Сара была хорошим учителем. Она понимала, что выживание требует не только мастерства, но и хитрости, знания слабостей врага.

– Почему ты пришёл ко мне? – спросил он, откладывая тряпку. – У Сары были другие союзники. Ремесленники, уже вовлечённые в сопротивление, которые не прятались в башнях сорок лет. Почему я?

Кай наконец посмотрел на него. В глазах была смесь отчаяния и чего-то ещё – надежды, хрупкой и отчаянной.

– Потому что Сара сказала мне. В последнюю секунду, когда они надевали на неё наручники, она повернула голову – они уже тащили её к двери – и прошептала два слова: «Серебряная Башня». Это всё, что она успела. Но я понял. Она имела в виду тебя.

Элрик отстранился, скрестив руки на груди. Сара всегда была стратегом, даже в момент ареста. Она знала, что он был последним человеком, которого цитадель подозревала бы. Сорок лет нейтральности, сорок лет изоляции – идеальная маскировка.

Или, возможно, она знала что-то другое. Что-то о нём, что он сам забыл или похоронил глубоко.

– Сара ошиблась, – сказал Элрик, отворачиваясь к окну. – Я не тот, кто тебе нужен. Я мастер осколков, Кай. Шлифую память. Храню её. Не сражаюсь. Никогда не сражался.

– Она говорила, ты самый умный ремесленник в городе.

– Она льстила.

– Она не из тех, кто льстит. – Кай поднялся со скамьи, шаги были неустойчивые, но решительные. Он подошёл к Элрику, встал рядом. – Она говорила, ты понимаешь пыль лучше, чем кто-либо. Что ты слышишь паттерны, которые другие не замечают. Что если кто-то может найти способ остановить Концентратор, это ты.

Элрик засмеялся – короткий, горький звук.

– Остановить Концентратор. Ты слышишь себя? Это машина размером с городской квартал, защищённая лучшими стражниками цитадели, построенная лучшими инженерами, калиброванная годами. И ты думаешь, старик с артритом может что-то против неё сделать?

– Не думаю. – Кай покачал головой. – Сара думала. А я… я просто не знаю, куда ещё идти.

Тишина заполнила мастерскую. Элрик смотрел на город, на спирали пыли над цитаделью, на улицы внизу, где Сару увели час назад.

Трус, прячущийся за ремеслом.

Слова Варена снова, настойчивые, как зуд, который невозможно почесать.

– Даже если я хотел помочь, – сказал он наконец, – что я могу сделать? Я один. Сара арестована. Варен…

– Варен жив, – перебил Кай. – По крайней мере, три дня назад был. Я получил послание через сеть. Он скрывается в подземных мастерских.

Элрик повернулся резко.

– Я слышал, его арестовали.

– Инсценировка. Он хотел, чтобы цитадель думала, что взяла его. Пока они искали, он работал в тени. – Кай достал что-то из внутреннего кармана. – И Сара не просто исследовала Концентратор. Она нашла способ остановить его.

Он протянул Элрику небольшой кожаный том. Записную книжку.

Элрик узнал почерк Сары на потрёпанной обложке – её имя, выведенное угловатыми буквами.

Он смотрел на книжку, не протягивая руку. Часть его знала: если он возьмёт её, если откроет страницы, если прочитает то, что Сара хотела, чтобы он узнал – пути назад не будет. Сорок лет изоляции закончатся в тот момент, когда его пальцы коснутся кожаной обложки.

– Элрик, – голос Кая был тихим теперь, лишённым паники, наполненным только усталостью. – Я не прошу тебя стать героем. Не прошу рисковать жизнью. Я прошу только одного: посмотреть. Просто посмотреть, что Сара нашла. Потому что если никто не посмотрит, если никто не узнает… она пожертвовала собой напрасно.

Пожертвовала собой. Элрик увидел снова: Сара на коленях, её рот открыт в беззвучном крике, когда глушитель стёр всё, что делало её ремесленницей. Её связь с пылью, её способность слышать память, её место в мире – всё стёрто одним лучом холодного света.

И последнее, что она сделала – прошептала два слова, направляя Кая сюда.

К нему.

К трусу, который прятался сорок лет.

Элрик протянул руку и взял записную книжку.

Кожа была тёплой от тела Кая, мягкой от частого использования. Он провёл пальцами по обложке, чувствуя текстуру, вмятины, следы годов работы.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Покажи мне. Покажи, что Сара нашла.

Город просыпался под ним неровно, как больной после тяжёлой ночи.

Западный промышленный квартал первым – огни вспыхивали в окнах заводских общежитий, тысячи тусклых точек против серого неба. Рабочие спешили на смены, пока генераторы ещё давали энергию. После полудня электричество отключат до вечера – квота цитадели, строго контролируемая, никогда не нарушаемая.

Элрик различал паттерны движения даже отсюда. Потоки людей, текущие к фабрикам – чёрные ручейки на серых улицах. Все одинаково одетые в рабочие комбинезоны. Все двигающиеся с одинаковой усталой поступью.

Никто не улыбался. Город забыл, как улыбаться по утрам.

Центральная цитадель сияла. Всегда сияла – мощный всплеск света, слишком яркий, слишком уверенный. Массивное здание из чёрного камня и металла, доминирующее над горизонтом. От неё расходились лучами старые линии передатчиков – тонкие металлические жилы, соединяющие кварталы, когда-то пульсировавшие энергией и памятью.

Теперь большинство линий были мертвы. Но цитадель продолжала сиять, будто насмехаясь над остальным городом, погружённым в полумрак и нехватку.

Жилые кварталы просыпались последними, лениво, их огни мерцали – не от электричества, а от масляных ламп, свечей, иногда резонансных кристаллов, заряженных пылью. Люди научились жить с минимумом. Научились извлекать свет из воспоминаний, тепло из забытых эмоций, энергию из того, что когда-то было человеческим.

Между кварталами – пустоты. Заброшенные районы, где Великий Сбой ударил сильнее всего. Целые кварталы, превратившиеся в призраки. Здания стояли, но пустые. Улицы существовали, но никто по ним не ходил. Там даже пыль была мёртвой – чёрной, выжженной, неспособной хранить память.

Элрик никогда не заходил туда. Никто не заходил, если мог избежать.

Он посмотрел выше, на небо над городом. Пыль поднималась волнами, видимая в косых лучах рассвета. Серебристые реки, текущие по невидимым каналам статического электричества вдоль проводов старых передатчиков. Одни потоки плотные, твёрдые – там, где память сильна, где многие помнят одни события. Другие разрежены, прерывисты – забытые улицы, покинутые дома, одинокие эхо.

Но больше всего его внимание привлекала пыль над цитаделью.

Обычно она текла радиально, расходясь концентрическими кругами – естественное движение, следующее за остаточным напряжением старой решётки. Но сейчас паттерн нарушен. Пыль собиралась в плотные спирали, вращающиеся против часовой стрелки, втягивающиеся внутрь, к одной точке в сердце цитадели.

К Концентратору.

Элрик наблюдал это неделю. Сначала думал – аномалия, временное нарушение. Но спирали становились плотнее, чётче, быстрее. Машина работала. Они тестировали её, калибровали, готовили к активации.

Семь дней. Варен сказал, что у них семь дней.

Элрик стоял в дверном проёме, рука всё ещё лежала на тяжёлой деревянной ручке, разум отказывался обрабатывать то, что видели глаза.

Сара. Здесь. Час назад её увели стражники. Надели наручники-глушители. Но женщина перед ним была определённо Сарой: компактная фигура, короткие тёмные волосы, шрам на левой щеке от старого ожога.

Но что-то было неправильно.

Элрик увидел это сразу, хотя не мог сформулировать, что именно. Что-то в том, как она стояла – слишком прямо, слишком жёстко, словно позвоночник был заменён железным стержнем. Кожа слишком гладкая, восковая, без пор и мелких дефектов, которые есть у каждого человека.

И больше всего: её руки были чистыми. Абсолютно чистыми. Ни следа серебристой пыли, покрывающей руки каждого ремесленника, работающего с резонансами больше чем несколько дней. Пыль въедалась в кожу, оседала в морщинах ладоней, становилась частью тела. Её нельзя было смыть полностью.