Красный Затон: Пробуждение

Красный Затон: Пробуждение

ПРОЛОГ: ПРОБУЖДЕНИЕ

«Человеческий разум не вместит всей правды о том, что спит под нашими ногами»

Глава 0.1: Котлован

Ночь с одиннадцатого на двенадцатое октября выдалась не просто дождливой – она была гнилой насквозь. Атмосферное давление, словно подкошенное, падало ниже 742 миллиметров, обещая к утру не морось, а ледяную изморось, что впивается в кожу и пробирает до костей. Фархад Ибрагимов, бригадир «Восточного Феникса», чувствовал это падение каждой клеткой своего сорокалетнего тела – ноющими суставами, тупой тяжестью в висках, старым шрамом на колене, который тянул и ныл. Восемь лет трудовой миграции по России без страховки – вот тебе и бесплатный барометр в плоти. К привычным болям в последние дни добавился странный, навязчивый привкус – будто он лизнул клемму аккумулятора. Металлический, едкий, оседающий на корне языка.

Его напарник, Рашид, плелся сзади, нервно озираясь на каждый шорох, рождённый ветром в грудях мусора. Парню было двадцать два, и за четыре месяца в «Красном Затоне» он успел не только заработать, но и получить справку о нервном истощении. Фархад помнил, как Рашид ещё месяц назад с восторгом показывал фотографии стройки матери в Душанбе. Теперь же в его глазах читался только животный, невысказанный страх.

В 02:48 диспетчеру поступил звонок. «Звонок был странный, мутный, – бубнил потом по рации начальник смены. – Мужик сказал, пахнет не бытовым газом, а какой-то химией, и скребёт под землёй, будто гвоздём по цинку. Газовики сейчас на другом конце города, на прорыве. Ваша задача – периметр огородить, лентой обтянуть, чтобы какой-нибудь алкаш не свалился. Формальность. Не лезьте в яму, просто отметьтесь». Карта инженерных сетей, которую Фархад мельком видел в конторе, помечала этот сектор сухим, но зловещим грифом: «Геологическая аномалия. Рекомендовано к консервации». Он видел эту пометку. И многое другое за последние недели – мимолётные тени в периферии зрения, будто земля в котловане на секунду вздымалась и опадала, как грудь спящего. О чём начальству не докладывал. О чём и сам старался не думать.

Котлован встретил их не просто темнотой, а чёрной, бездонной пастью, втягивающей в себя свет фар «Урала» и самый звук. Прожектор, упёршийся лучом в противоположный откос, лишь подчёркивал масштаб ямы: восемьдесят на сто двадцать метров, глубина – двенадцать. По утопичному проекту здесь должен был цвести трёхъярусный подземный паркинг. Сейчас это была незаживающая рана в теле города, заполненная талой водой, тенями и тишиной. Тишиной слишком густой, слишком вязкой для ночи в миллионнике.

Дождь отбивал по их каскам и плащам нестройную, нервную дробь. Фархад шагал автоматически, ноги сами обходили знакомые ямы, залитые маслянистой водой. Фонарь Рашида, скачущий за его спиной, выхватывал из мрака обрывки арматуры, похожие на сломанные рёбра исполинского зверя.

– Ничего нет, – буркнул Фархад, больше для успокоения напарника. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой давящей тишине. – Вон, смотри, труба старая, ржавая. Наверное, от неё воняет гнилью.

Но вонь была не газовой. Она висела в сыром воздухе плотным, почти осязаемым пологом – тяжёлая, сладковато-гнилостная, с тем самым металлическим привкусом, который преследовал Фархада. Запах влажной глины, старого мяса и пережжённой изоляции.

Они подошли к месту, где откос, подмытый дождями, обвалился, обнажив срез грунта. Земля здесь была неестественно тёмной, антрацитово-чёрной, и вся пронизана тончайшими белёсыми нитями, спутанными в узлы. Фархад, почувствовав холодный комок в желудке, медленно поднял луч фонаря выше.

И замер.

Стена обвала была испещрена узором. Это не была эрозия. Это был рельефный, почти инженерный рисунок, вырезанный в плотной глине с хирургической точностью: сложные спирали, расходящиеся из единого центра, переплетённые каналы, напоминающие то ли схему кровеносной системы, то ли фрагмент печатной платы гигантского компьютера. В углублениях поблёскивала, не впитываясь, странная влага.

– Аллах акбар… – прошептал Рашид, и его голос сорвался в шёпот. Он отступил на шаг. Его фонарь задрожал, бросая на узор прыгающие тени, отчего тот казался движущимся, дышащим. – Фархад, это… что это?

Фархад не ответил. Его внимание приковала деталь: по всей поверхности узора, словно по живым сосудам, струились тончайшие, почти невидимые глазу чёрные гифы. Они пульсировали. Слабо, лениво, в такт редким порывам ветра, которого здесь, в яме, быть не должно.

Рашид начал бормотать суру «Аль-Фалак», молитву о защите от зла, но слова путались, накладывались на прерывистый звук его дыхания.

Фархад не молился. Он смотрел, и в его ушах, поверх шума дождя, зазвучал низкий, едва уловимый гул. Не звук, а вибрация, идущая снизу и отдающаяся в костях. Он слышал её неделями, списывая на усталость. Но здесь она была явной. Направленной. Она уже лезла в его сны, где чёрная земля дышала и звала. И сейчас этот гул… он не пугал. Он был знакомым. Как шёпот бабушки в далёком детстве, рассказывающей страшную сказку о том, что живёт под горой.

Он звал.

– Ер анасы… – выдохнул Фархад, глядя в пульсирующий узор, и его собственный голос показался ему чужим. – Ер анасы… ер бізді естиді…

Мать-Земля. Земля нас слышит.

– Перестань! Закрой рот! – крикнул Рашид, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он тыкал дрожащим пальцем вправо, туда, где из земли торчали обломки бетонных плит. – Смотри! Там! Боже… там люди!

Фархад, преодолевая странную тяжесть в шее, медленно повернул луч фонаря.

Сначала он увидел только общую картину, сюрреалистичную и отвратительную. Из груды мусора «росло» нечто вроде дерева, ствол которого был сплетён из обрезков арматуры и труб, скрученных в тугой, мучительный жгут. На его ветвях, словно кощунственные плоды, висели потускневшие радиолампы, транзисторы, осколки керамики. А у подножия, вплетённые в основание, лежали двое в лохмотьях рабочей одежды. Их тела были скрючены в анатомически невозможной позе, колени вывернуты к позвоночнику, создавая сгорбленный силуэт, похожий на клубень, стремящийся вглубь земли.

Тишину разорвал резкий, горловой звук. Рашида вырвало. Он, судорожно пятясь, споткнулся и едва удержался; его глаза, полные немого ужаса, были прикованы к этой немой сцене.

И только теперь, когда первый шок прошёл, сознание Фархада, цепляясь за детали, чтобы не сломаться, начало выдавать частности. Жуткие, отточенные до бритвенной остроты.

Пальцы мужчины – он узнал по шраму на шее Алексея Судакова, пропавшего геолога – не просто сцеплены. Кожа и плоть между ними срослись, образовав сплошные, одеревеневшие лопасти, врезавшиеся в грунт. Спина его была покрыта тончайшей, пульсирующей сеткой чёрных гифов, тянущихся к «стволу».

На «ветвях», среди хлама, поблёскивали фрагменты рёбер, птичьи черепа, позвонки.

А в самом центре, в сердцевине этого инфернального цветка, висел оплавленный блок цилиндров от старого дизеля. Из глубоких трещин в металле сочилась густая, тёмная, почти чёрная жидкость. Она стекала по проводам и гифам и, натянувшись тяжёлой каплей, падала прямо на обнажённый лоб Судакова.

Капля.

Длинная, мучительная пауза.

Капля.

Рашид, издав сдавленный стон, выбежал из круга света. Звук его шагов быстро утонул в темноте, поглощённый котлованом.

Фархад остался один. Луч его фонаря дрогнул во внезапно одеревеневшей руке.

Низкочастотный гул в его костях обрёл форму, наполнился смыслом. Он стал зовом. Образом, вбиваемым прямо в подкорку: бесконечная, спящая тяжесть под ногами. И крошечное, растущее с каждой секундой желание – прикоснуться. Прикоснуться к этой чёрной, дышащей земле у корней. Узнать, какая она на вкус. Перестать бороться. Стать частью этой древней, всепоглощающей тишины.

Он сделал шаг вперёд. Не к откосу. К «дереву».

Его рука в потрескавшейся резиновой перчатке, будто против его воли, медленно потянулась вперёд. К комку влажной, чёрной, испещрённой белыми нитями земли.

В этот момент где-то глубоко под дном котлована, в карстовой пустоте или в забытом дренажном тоннеле, что-то шевельнулось. Не содрогнулось, а именно шевельнулось – огромное, вялое, целенаправленное. Словно поворачиваясь во сне на другой бок.

И в ответ вся стена с узором, все чёрные гифы на ней и на телах, пульсировали в едином, медленном, неотвратимом ритме.

Как дыхание.

Приложение 0.1 А:

Выдержка из заключения геологоразведочной партии №4 по участку 7-Г (дата: 15.09.20XX):

«…образцы керна с глубины 8–12 метров демонстрируют аномальную структуру. Вместо ожидаемых песчано-глинистых отложений обнаружен сплошной массив органоминерального агрегата высокой плотности. Визуально напоминает окаменевшую древесину или коралловую колонию, но рентгеноструктурный анализ не выявляет известных биоминералов. Образец демонстрирует слабую электропроводность и пьезоэффект при механическом воздействии. Рекомендовано: повторный забор керна с привлечением биологов. Приоритет: низкий. Участок рекомендован к консервации ввиду экономической нецелесообразности детального изучения».

Подпись: ст. геолог Петров А.И.

Примечание на полях, красными чернилами, почерком Петрова: «Образец №7 из этой партии «зацвёл» в лаборатории. Выбросить. Не упоминать в отчётах. И сменить замок на холодильнике с образцами».

Глава 0.2: Первый след

Рассвет над Красным Затоном так и не наступил – свинцовое одеяло облачности лишь посветлело до грязно-серого, как старая марля. В котловане, оцепленном по периметру жёлто-синей лентой «МВД», царил искусственный, мертвенный полдень от дуговых прожекторов на алюминиевых треногах. Температура +2, влажность – под сто процентов, воздух стоял густой и ледяной, словно в склепе. Тишину, давившую на барабанные перепонки, методично резали щелчки цифровых фотоаппаратов, скрип шагов по гравию и низкий гул генератора.

Старший лейтенант Морозов спустился по трапу из рифлёного металла, уложенному сапёрами поверх скользкого откоса. Он провёл в Затоне четыре месяца, расследуя кражи цветмета, драки и один несчастный случай, но этот котлован в секторе 7-Г был для него новой, зловещей главой в бесконечном досье района. Холодный, насыщенный влагой воздух обжёг лёгкие знакомым, но сегодня особенно едким букетом: сырая глина, окисленное железо и та самая сладковатая гниль, уже запротоколированная в его блокноте как «фоновый запах локации».

Вспышки камер, похожие на молнии в миниатюре, выхватывали из мрака сюрреалистичную сцену, дробили её на пиксели доказательств. Синие комбинезоны экспертов-криминалистов (ЭКР) копошились у основания конструкции, осторожные, как хирурги у незнакомого органа. Морозов заставил взгляд двигаться методично, холодно, как сканер: сверху вниз, от общего к частному, вытесняя первичный шок.

«Дерево».

Взгляд скользнул по конструкции, оценивая, замеряя. Арматура, двенадцатый диаметр. Скручена в тугой, мучительный жгут с водопроводными трубами. Ни следов сварки, ни резьбовых соединений. Морозов мысленно прикинул усилие, необходимое для такой пластической деформации холодного металла. Гидравлический пресс промышленного класса? Но на размокшем грунте – ни следов гусениц или колёс тяжёлой техники, ни отпечатков мощных домкратов. Мысль о чём-то за пределами физики он отбросил сразу, как ненужный, опасный мусор. Всегда есть материальное объяснение. Просто ключевая переменная уравнения ещё не найдена.

Тела.

Поза «обратного зародыша» – термин родился в голове сам собой. Трупное окоченение, наложенное на аномальное, вывернутое искривление суставов. Сращение пальцев – это было не просто слипание тканей от разложения. При ближайшем рассмотрении (он наклонился, игнорируя предостерегающий взгляд судмедэксперта) кожа и плоть выглядели переплетёнными на микроуровне, волокнистыми, напоминая скорее мицелий или спутанные корни. Запах здесь был гуще, с отчётливой нотой перезревших фруктов и… озона? И ещё кое-что: грунт непосредственно под телами казался не просто суше. Он был иным – более рыхлым, зернистым, с едва уловимым сероватым отливом, будто прошёл через интенсивный электрохимический процесс, а не просто высох. Как анодный шлам в гальванической ванне.

Его внимание, выхваченное лучом фонаря, привлекло пятно на одной из «ветвей» – медная проволока, туго обмотанная вокруг старого транзистора. Она блестела, как только что с катушки. Ни следов окисления, ни характерной зелёной патины. Хотя кислотный дождь лил всю ночь. Морозов отметил это в уме, но ничего не тронул. Сначала – картина в целом.

– Красиво, да? Натюрморт в стиле «пост-индустриальный ад», – раздался за спиной хриплый, нарочито спокойный голос. Капитан Лыков спустился в котлован, лицо его было землистым от хронической бессонницы и утреннего похмелья, а в уголке левого глаза дёргался нерв, но интонацию он держал привычную, цинично-бытовую. – Два ПНЯ. Местный чудак-геолог и пока безымянная бомжиха, если повезёт. И этот… арт-объект. Будем списывать на сатанистов-недоучек? Или на новых экологов-радикалов с паяльниками?

Морозов не ответил сразу. Его взгляд, скользя по периметру, упал на предмет в грязи, в полуметре от «корней» – потрёпанный, в размокшей полиэтиленовой обложке блокнот. Он натянул свежую латексную перчатку, щёлкнув резинкой о запястье, и аккуратно поднял его.

Блокнот Судакова. Коричневая корочка, разбухшая от влаги.

Листы были испещрены плотным, угловатым, инженерным почерком. Морозов пролистал, сканируя глазами, отфильтровывая шелуху. Сначала шли мантры, повторяющиеся как заклинания: «Плоть от плоти земли…», «Слушай ритм, он ведёт вниз…», «Корми тишину, и она ответит». Типичный мистический бред. Но дальше, через несколько страниц, начиналось другое. Схемы. Геологические разрезы с пометками слоёв. И расчёты. Сухие, цифровые.

«Резонансная частота пласта К-7 (привязка – котлован 7-Г) – ~7.8 Гц (совпадение с фундаментальной шумановской частотой? Не может быть случайным. Пласт выступает резонатором/антенной). Амплитуда фоновых микроколебаний растёт на 0.3% в сутки. Источник – глубинный. Не тектонический. Искусственный? Органический?»

«Узел К-7 активирован. Концентрация спор/микрочастиц в образце воздуха – 1200/м³. Контрольный образец (городской парк) – 3/м³. Частицы демонстрируют слабую ферромагнитность.»

«pH грунтовых вод в контрольном шурфе №4 упал до 4.2. Кислотность растёт по экспоненте. Идеальная электролитная среда для «пробуждения» и роста проводящей сети. Металлические включения в грунте (арматура, трубы) выступают катодами/анодами…»

На последней странице, уже не инженерным, а неровным, сбивчивым почерком, стояла одна-единственная фраза, подчёркнутая с такой силой, что шариковая ручка прорезала бумагу:

«Она показала мне схему. Металл – это кости. Провода – нервы. Мы – кровь. Я должен стать синапсом. Замкнуть цепь.»

Морозов нахмурился, чувствуя знакомый холодный интерес, щекочущий основание черепа. Это был не бред отшельника. Это был полевой журнал исследователя, скатившегося в самую бездну. Методичный, насыщенный специфическими терминами, пусть и выстроенными в бредовую парадигму. Судаков не просто верил в «Мать-Землю». Он изучал некую систему, которую считал реальной – «нервную сеть», требующую определённых физико-химических условий для «активации». И, судя по всему, считал, что эти условия в котловане 7-Г были соблюдены. А последняя запись превращала его из жертвы в добровольного участника. В инструмент.

– Нашёл инструкцию по сборке? – поинтересовался Лыков, заглядывая через плечо. В его голосе сквозил не научный интерес, а усталое, практическое желание поскорее получить удобный ярлык для этого кошмара, ящик, в который можно всё упаковать и сдать в архив.

– Полевой дневник. Записи геолога, – сухо ответил Морозов, аккуратно закрывая блокнот и помещая его в прозрачный пакет для вещдоков. – Будем изучать.

– Изучай. Только чтобы быстро. – Лыков отвел взгляд от тел, поморщившись, будто от внезапной боли в зубе, и понизил голос так, что его слышал только Морозов. – Через три дня здесь будут люди в дорогих пальто от застройщика и стервятники с телекамер. Им нужна простая история. Несчастный случай на заброшке. Ритуальное убийство маргиналами под кайфом. Что угодно, кроме… этого. – Он жестом, полным глухого раздражения, обвёл пространство котлована, и в его налитых кровью глазах мелькнуло нечто похожее на давний, закопанный глубоко ужас. – Понял, Морозов? Сделай мне отчёт, который можно без стыда подшить в папку. У меня уже была одна такая папка с «Затона», лет десять назад. Пропавшие без вести бурильщики в тоннеле старой канализации. Нашли… фрагменты. И знаки на стенах. Точно такие же спирали, как в его блокноте. Только тогда они были выцарапаны ногтями. Мы её закрыли за отсутствием состава. И знаешь что? После этого десять лет тут было тихо. Не буди лихо, лейтенант. Иногда тишина – лучший расклад.

В этот момент у оцепления наверху возникло движение. К ленте, не пытаясь её преодолеть, подошёл старик в выцветшей до белесости синей куртке с едва читаемой, вылинявшей эмблемой «З-д Красный Молот». Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел вниз, в самую гущу света. Его обветренное, в глубоких морщинах лицо было не испуганным и не потрясённым. Оно было каменным. Принявшим.

– Эй, дед! – крикнул Лыков, раздражённо махнув рукой, будто отгоняя муху. – Отойди! Не видишь – полиция работает!

Старик медленно, с трудом, будто шея заржавела, перевёл на него взгляд. Глаза мутные, белёсые, но взгляд – цепкий, прожигающий.

– Работаете… – произнёс он хрипло, голос скрипел, как несмазанная лебёдка. – Копали, копали… А это не копать надо было.

Он снова повернулся к котловану, его взгляд упёрся в «дерево».

– Это кормить надо было. По-тихому. Хлебушком, табачком, словом ласковым. Как деды наши у домового делали. А вы ему рану вскрыли. Светом, железом, криком. Теперь само жрать будет. Пока не насытится.

Он тяжело качнул головой, повернулся и пошёл прочь неспешной, шаркающей походкой, растворяясь в сером утреннем тумане за пределами прожекторов.

Морозов инстинктивно сделал шаг к трапу, но Лыков грубо схватил его за локоть.

– Куда?

– Спросить. Кто он. Что значит «кормить», – отчеканил Морозов, не отрывая глаз от удаляющейся фигуры.

– Брось. Местный юродивый с бывшего «Красного Молота». Они тут все немного того, – Лыков махнул рукой, но в его жесте была нервозность. – Считают, что завод живой. Что у каждой домны – душа, у каждой подземной трубы – свой хозяин. Фольклор. Он тебе наговорит такого, что спать не будешь, а толку – ноль.

Лыков обернулся к Морозову, брови поползли вверх в плохо сыгранном удивлении, пытаясь скрыть внезапную, ледяную дрожь, пробежавшую по его спине под кителем.

– Видал? Локальный фольклор в чистом виде. У каждого завода такие деды-сказочники есть. Про подземных духов, про «хозяина цеха», про то, как станок ночью сам работает. Бабки у подъезда ещё страшнее расскажут.

– Он сказал «оно», – тихо, почти про себя, заметил Морозов, глядя в пустоту, где только что стоял старик. – Не «они». Не «духи». «Оно». Единственное число. Конкретное. И «кормить». Он говорил о чём-то, что требует… обслуживания. Систематического. Как механизм.

– И что с того? – Лыков пожал плечами, натягивая на себя изношенную маску цинизма. – Шизофрения коллективная, передающаяся с пенсией по выслуге лет. Займись лучше фактами. У тебя двое мёртвых и цирк из металлолома. Найди того таджика-бригадира, который их обнаружил. И его сопливого напарника, который в истерику ударился. Выжми их как лимоны. Мне нужны нормальные, человеческие показания. Чтобы было что вписать в графу «мотив». Всё просто. Люди всегда проще, чем чертовщина.

Морозов кивнул, отдавая дань субординации. Но его мысли уже были далеко – в цифрах из блокнота. 7.8 Гц. pH 4.2. «Проводящая сеть». Блестящая, как новая, медь на ржавой ветке. Сухая, изменённая земля под телами. И слова старика, врезавшиеся в память: «Теперь само жрать будет».

Просто? Нет. Здесь не было ничего простого. Была логика. Чужая, иррациональная, бредовая, но внутренняя логика. А логика, как знал Морозов, всегда оставляет материальные следы. Не эмоциональные всплески, не мистические откровения. Физические, измеримые аномалии.

Он поднял голову и окинул взглядом весь котлован, уже мысленно размечая его на квадраты для повторного, под микроскопом, осмотра. Прожекторы выхватывали блеск маслянистой воды в лужах, ржавые, чешуйчатые бока арматуры, чёрные, будто обугленные, потёки на стене откоса, повторяющие тот самый узор.

Первый след был найден. Он лежал в блокноте сумасшедшего, зашифрованный в псевдонаучные термины. Второй след – слова старика – ускользнул в туман. Но он его запомнил. Теперь предстояло найти третий. И четвёртый. Пока цепочка не приведёт к чему-то осязаемому, доказуемому. К чему-то, что можно положить на стол следователя, не вызывая усмешки или опасливого молчания у проверяющих из областного управления.

А следующим звеном в этой цепи были люди. Свидетели. Один – напуганный до истерики. Другой… Другой, судя по всему, подошёл к «дереву» ближе всех.

Он не знал тогда, что следы уже вели не к человеку, не к «сатанистам» или «шизикам». Они вели вниз. В темноту под бетоном и глиной. И что самый важный след он уже держал в руках. Он пах не просто бумагой и плесенью. Он пах землёй, гнилью и холодным, расчётливым безумием, упакованным в безупречно рациональные формулы.

Приложение 0.2А:

Справка по результатам первичного осмотра места происшествия № 447-XX

Дата: 12.10.20XX

Объект: котлован, сектор 7-Г, промзона «Красный Затон».

Обнаружены: Трупы гр. Судакова А.И. (м.) и неустановленной женщины. Аномальное расположение тел, признаки посмертной деформации. На месте обнаружена самодельная конструкция из металлолома (приобщена к вещдокам).

Предварительная версия: Ритуальное убийство с признаками психического расстройства исполнителя(ей).

Рекомендовано: 1. Идентификация второй жертвы. 2. Розыск свидетелей (рабочие Ибрагимов Ф., Каримов Р.). 3. Проверка личности Судакова А.И. на предмет вовлечённости в деструктивные культы.

Исполнитель: ст. лейтенант полиции Морозов А.В.

Резолюция начальника отделения Лыкова С.П.: «Согласен. В работе. Срок – 72 часа. Представить результат для согласования с прокуратурой».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: МИКОЗ

Глава 1.1: Бумажная реальность

Кабинет оперуполномоченного в отделе полиции по Красному Затону был не местом работы, а фильтром. Он отсеивал шум, запахи и хаос улиц, оставляя лишь тихий гул системного блока, запах старой бумаги, пыли и холодный, безжалостный свет люминесцентных ламп. Комната 307, третий этаж панельной пятиэтажки-коробки. Одно окно, выходящее в бетонный колодец двора, было заставлено пыльными фикусами – немыми, вечнозелёными стражами, пережившими смену нескольких поколений оперов. Морозов унаследовал их вместе со столом, покрытым царапинами и пятнами от кружек, и методично поливал раз в неделю, не испытывая ни симпатии, ни антипатии. Растения были частью протокола, как потёртый линолеум на полу и схема района на стене, утыканная разноцветными кнопками, будто сыпью.

Сейчас, в 13:48, кабинет был островком искусственного спокойствия после утреннего кошмара в котловане. Но спокойствие это было обманчивым. Оно висело в воздухе, напряжённое, как струна, готовое лопнуть от одного неверного движения.

Морозов откинулся на стуле, уставившись в мерцание двух мониторов. Перед ним были развёрнуты три окна, три версии реальности, которые отказывались складываться в целое, а лишь сталкивались лбами, порождая трещины.

Окно первое: сканы блокнота Судакова. Угловатый, яростный почерк, рвущий бумагу. Не записки сумасшедшего, а лабораторный журнал апокалипсиса. Спирали, стрелки, формулы, обведённые в кружки, как ключевые узлы. «Резонанс Шумана – камертон?», «Кислотность как катализатор», «Металлы – синапсы». Слова бились о сознание, как мотыльки о стекло, оставляя жирный налёт псевдонаучного бреда.

Окно второе: база данных. Холодные, безликие строки. Запрос по пропавшим без вести в радиусе пяти километров от сектора 7-Г за последние три месяца. Семь строчек. Семь историй, оборвавшихся на полуслове. Алкоголики, бомжи, беглые подростки, старуха с деменцией. Статистический шум большого города. Ни одной зацепки, которая кричала бы «серийный убийца». Только тихий, навязчивый шёпот: а куда они делись-то?