КНИГА 3: «ВОРОН. ТИШИНА САХЕЛЯ» (Цикл «Вороны»)

ГЛАВА 3: ПЕСОК НА ЗУБАХ

«Ты думаешь, пустыня молчит? Ты просто не умеешь её слушать. Она шепчет песком на ветру, скрипит челюстями шакала над падалью, стонет в расширяющихся от жары камнях. И самый громкий звук здесь – это биение твоего сердца в полной тишине».

Из дневника Кирилла Волкова («Призрак»). Перспектива: «Призрак»

Песок. Он был везде. Скрипел на зубах, забивался под ногти, въедался в поры кожи, смешиваясь с потом и прилипая, как вторая, абразивная плёнка. После боя в вади тишина не наступила. Она сменилась гулом в ушах – высокочастотным писком, в который вплетались отголоски выстрелов и тот единственный, не сделанный мною хлопок.

Я сидел на складном табурете у заднего колеса «Крузака», разбирая «Винторез». Механические действия успокаивали: вынуть магазин, отвести затвор, извлечь патрон из патронника, проверить ствол на предмет песка. Все движения доведены до автоматизма за годы в горах Сербии и лесах Конго. Но сегодня автомат дал сбой. Мои пальцы дрожали. Не сильно, заметно только мне. Эта дрожь шла изнутри, из той самой пустоты, что открылась в момент, когда нужно было нажать на спуск.

Почему? – спрашивал я себя, глядя на безупречно чистый нарезной ствол. Не из-за жалости. Жалость в нашей профессии – роскошь, которую закапывают в первой же могиле. Из-за Майера. Его призрак встал между перекрестьем прицела и живой, дышащей мишенью. На Балканах я упустил его, задумавшись на долю секунды о том, кто он: монстр или солдат, выполняющий приказ? Эта доля секунды стоила жизни трём людям из моей группы. И сегодня история повторилась. Я задумался. «Скиф» – не задумался. Он действовал. И мы живы.

– Забился? – услышал я голос рядом.

Я вздрогнул, не показав виду. Рядом стояла «Сойка». Она сняла шлем, и тёмные волосы, слипшиеся от пота, обрамляли уставшее, загорелое лицо. В руках она держала планшет, экран которого был испещрён картами и значками.

– Нет. Профилактика, – буркнул я, возвращая затворную раму на место.

– Я о твоей голова, – она присела на корточки, её глаза, серые и острые, изучали моё лицо. – Там, на склоне. Я видела с дрона. Ты его держал на мушке три секунды. Это вечность. Что случилось?

От её прямого взгляда хотелось отвернуться. «Сойка» была как её дроны: видела всё, запоминала, анализировала.

– Пыль, – солгал я. – Ветер поднял вихрь, потерял чёткость картинки.

Она медленно кивнула, не веря ни слова. Но давит не стала. Вместо этого протянула планшет.

– Смотри. Траектория ухода того наблюдателя. Он ехал не просто на северо-восток. Он ехал по старому караванному пути. Вот тут, – она провела пальцем по линии на карте, – путь проходит в трёх километрах от лагеря «Надя». А вот здесь, в сорока километрах дальше, он упирается в солёное озеро. Фагибин.

– То есть они рядом.

– Они везде. Этот «тест» был для нас. И мы его завалили. Дюран теперь знает, что у нас есть слабые звенья. – Она посмотрела на «Молота», который в одиночестве пил воду из фляги, глядя в пустоту, и затем вернула взгляд на меня.

Её слова обожгли сильнее солнца. Я был слабым звеном. В Амазонии «Батя» говорил: «Снайпер – это совесть операции. Его решение – итоговое. Если совесть засомневалась – вся операция мертва». Моя совесть засомневалась. И теперь мы все под прицелом.

Параллельная сцена: Командный центр «Орфей», соляная шахта.

Габриэль Дюран просматривал запись боя. Не спутниковые снимки, а чёткое, стабилизированное видео, снятое с камеры на шлеме того самого «наблюдателя» – своего оперативника. На экране замерла картинка: снайперская винтовка в нише скалы, неподвижная, как скала сама.

– Увеличьте лицо стрелка, – тихо приказал Дюран.

Оливия Шоу щёлкнула клавишами. Изображение «Призрака», размытое расстоянием, стало чётче. Дюран вглядывался в глаза, в скупую мимику.

– Видите? Момент нерешительности. Классический симптом посттравматического стресса. Триггер… вероятно, вид РПГ. Оружие площадного поражения. Связь с прошлой травмой. – Он откинулся в кресле. – А этот… «Молот». Сильная физическая реакция, ступор при ближнем контакте с подростком. Глубинная, неразрешённая вина. Идеально.

– Сценарий «Хаос»? – уточнила Оливия.

– Нет. Слишком рано. Сценарий «Зеркало». Подготовьте вторую фазу. Я хочу, чтобы они увидели своё отражение в песке. И чтобы оно их ужаснуло.

Перспектива: «Призрак» (продолжение).

Колонна тронулась. Лагерь «Надя» встретил нас не криками, а молчанием. Десятки палаток из жёлтой ткани и пластика, растянувшиеся до горизонта. Воздух плотный, густой от запахов: тушёной чечевицы, дыма от дров, немытых тел и подкрадывающейся, сладковатой ноты болезни. Дети с огромными, не по возрасту серьёзными глазами наблюдали за нами из-за пологов. Взрослые, в основном женщины, занимались бесконечным бытом: носили канистры с водой, развешивали бельё. Мужчин почти не было видно.

Доктор Леметр и его команда мгновенно растворились у центрального медпункта – большого армейского шатра. Наша группа начала обустраивать периметр. «Кремень» с своим чутьём и приборами пошёл проверять подступы на мины. «Скиф» и «Молот» стали расставлять посты. Я выбрал позицию на крыше полуразрушенного глинобитного склада на северной окраине. Отсюда открывался вид на всё шатровое море и, что важнее, на ту самую караванную тропу на северо-востоке.

Устроив гнездо, я натянул над собой маскировочную сеть, создав островок тени. И снова взялся за винтовку. Прильнул к окуляру тепловизионного прицела «Многоцелевой тепловизионный прицел МТП-2». В его зеленоватом мире всё было иначе. Люди светились яркими пятнами, охлаждающиеся камни – тёмными. Я вёл сканирование сектора, метр за метром. Бездумно, почти медитативно. И тут мой взгляд поймал движение. Не на тропе. В самом лагере. Два тепловых силуэта, мужской и детский, отделились от палаток и быстро зашагали к его северной границе, к старому колодцу с сломанным журавлём. Что-то в их движениях было тайным, поспешным.

Я не отрывался от прицела. Мужчина огляделся, затем достал из-под джеллабии небольшой предмет – прямоугольный, похожий на спутниковый телефон. Он что-то набрал, поднёс к уху, быстро проговорил и сунул обратно. Мальчик, лет двенадцати, стоял на шухере, его голова вращалась, как у степной птицы. Шпионаж. Примитивный, но эффективный. Он передал наши координаты? Состав? Или просто доложил, что доктор прибыл?

Я положил палец на спусковой крючок. Дистанция – 280 метров. Лёгкий ветерок справа. Попадание гарантировано. Убрать угрозу. Обезвредить источник утечки. Логично. Профессионально.

Но в голове снова всплыл тот мальчик в Гао. Его пустой взгляд. Палец, указующий в пустыню. А если этот здесь – такой же инструмент? Запуганный, купленный за банку тушёнки? Убить его – всё равно что раздавить скорпиона. Но скорпион жалит, чтобы выжить, а не из ненависти.

Я перевёл дуло. Выстрелил. Не по людям. По старой, ржавой бочке, стоявшей в метре от мужчины.

К-Х-Л-О-П!

Звук выстрела винтовки ВСС, благодаря интегрированному глушителю, был негромким, сухим щелчком. Но удар пули по металлу прозвучал как колокол. Мужчина и мальшек вздрогнули, как от удара тока, и бросились врассыпную, скрываясь между палатками.

– «Призрак», доложить! Что за выстрел? – в эфире тревожный голос «Шахматиста».

– Контрольный выстрел, – ответил я, ощущая странную пустоту в груди. – По бочке. Отрабатывали позицию. Всё спокойно.

Я солгал. Второй раз за день. Но я не смог. Не смог выстрелить в того, чья вина была лишь в том, что он родился здесь и пытался выжить в этой мясорубке. Майер был бы разочарован. «Батя» – пожалуй, нет. А кто я сам после этого? Гуманист? Или просто профнепригодный стрелок, чьи призраки обрекают на смерть живых?

Солнце клонилось к закату, окрашивая пустыню в кроваво-оранжевые тона. Где-то там, у солёного озера, Дюран анализировал данные. Где-то здесь, в лагере, затаился шпион. А я сидел в своей засаде, с чистой винтовкой и грязной совестью, слушая, как пустыня начинает напевать свою вечернюю песню – песню из воя шакалов, шелеста песка и далёкого, едва уловимого гула дизельного генератора оттуда, с северо-востока.

Пояснения к Главе 3:

ВСС «Винторез»: Снайперская винтовка специального назначения (СВС) разработки ЦНИИТОЧМАШ. Калибр 9×39 мм, интегрированный глушитель, эффективная дальность стрельбы до 400-500 м. Используется для бесшумной и беспламенной стрельбы. Патроны СП-5 и СП-6 обладают высокой пробивной способностью благодаря тяжёлой пуле.

МТП-2 (Многоцелевой тепловизионный прицел): Российский тепловизионный прицел второго поколения на основе матрицы с запрещённой зоной 640x512 пикселей. Позволяет вести наблюдение и стрельбу в полной темноте, в дыму, в лёгких туманах. Критически важен для ночных операций.

Посттравматический стресс (ПТСР): Тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичной или повторяющейся психотравмирующей ситуации. Симптомы: «воспоминания» (навязчивые воспоминания), гипервозбуждение, избегание триггеров, эмоциональная холодность или вспышки гнева. Часто встречается у ветеранов боевых действий.

Караванные пути Сахары : Исторические сети маршрутов, по которым велась транссахарская торговля (золото, соль, рабы). Многие из них используются до сих пор контрабандистами и нерегулярными вооружёнными группами благодаря знанию местности и наличию редких источников воды.

Джеллабия: Традиционная длинная одежда с широкими рукавами, носящаяся в странах Северной Африки и Ближнего Востока. Обычно из хлопка или шерсти, обеспечивает защиту от солнца и песка.

ГЛАВА 4: СКИФ. УРОКИ ПУСТЫНИ

Эпиграф: «Война – это не спорт. Здесь нет «честной игры». Есть эффективность и неэффективность. Жизнь и смерть. Всё остальное – для тех, кто выживет, чтобы писать мемуары». – Из блокнота Максима Волхова («Скиф»).

Перспектива: «Скиф»

Рассвет в пустыне – это не живописная картинка. Это резкая, болезненная смена декораций. От абсолютной, леденящей черноты и пронизывающего до костей холода – к слепящей, агрессивной белизне неба и жаре, которая обрушивается как физический удар. Мои биологические часы, сбитые годами в окопах Донбасса с его серыми рассветами, тут отказывали. Просыпался я за час до света, от внутренней тревоги.

Сегодня мой пост – восточная окраина лагеря, за грудой битого кирпича от старой школы. Позиция дерьмовая: низкая, без хорошего обзора, зато с укрытием. Поставил я здесь не себя, а «Молота». Ему нужно было просто сидеть, смотреть в сектор и не думать. Думать буду я.

Я занял точку в ста метрах от него, в тени сгоревшего грузовика. Отсюда видно и его, и подступы к лагерю, и часть той караванной тропы. В руках – не АК, а новинка, которую «Шахматист» добыл: автомат АК-19Л с длинным стволом и складным прикладом, оснащённый коллиматором «ОКП-М2» и лазерным целеуказателем ЛЦУ-5. Оружие точное, как линейка. На пояс – «Балкан». Вчерашняя перестрелка в вади была грязной работой. Сегодня, если что, будет работа хирургическая.

«Молот» сидел неподвижно, его массивный силуэт сливался с камнями. Но я видел, как каждые пять минут его голова чуть поворачивалась на шорох ящерицы или отдалённый крик осла. Парень на взводе. После вчерашнего его рефлексы будут либо опаздывать, либо опережать событие. И то, и другое смертельно.

В радиодинамике тихо потрескивало. Голос «Сойки»: «Воздух чист. Дроны на маршруте. Паттерн обычный: кочевники с козами на юге, два джипа хунты на дороге к Гао. Ничего подозрительного».

«Подозрительное – это когда слишком чисто», – пробормотал я себе под нос.

И словно в ответ, с востока, от тропы, донёсся звук. Не выстрел. Не крик. Монотонный, низкий гул, на грани слышимого, словно гигантский шмель застрял где-то под землёй. Я приложил ухо к рации, переключив на широкий диапазон. «Сойка» уже работала.