Зеркальный апокалипсис

Зеркальный апокалипсис

Глава 1 Отчет об аномалии

Лабораторный модуль «Тейи» гудел тихим, утробным гудением поддерживающих систем – белый шум квинтэссенции изоляции. За иллюминатором висела Лазурь. Нет, не Земля. Терра. 3G-Terra. Официальная номенклатура вытравливала душу из чуда, оставляя лишь координаты в каталоге умерших надежд. Но даже моя ученая холодность, выкованная на ледниках Арктона и в стерильных залах Академии, не могла противостоять зрелищу: бирюзовый шар, укутанный в идеальные, словно выточенные на токарном станке божества-инженера, спирали облаков. Без единого пятна смога, без серых шрамов мегаполисов, без тепловых следов цивилизации. Тишина. Тишина давила сильнее вакуума.

«Сад». Классификация всплыла на экране автоматически, как только спектрографы завершили первичный забор атмосферы. Эффективность фотосинтеза 99,8%. Биомасса на историческом пике. Атмосферный состав: эталон для учебников по терраформированию. Идеальный пациент, чьи показатели жизнедеятельности безупречны, но в палате нет дыхания. И полная, леденящая радио-тишина на всех частотах, от длинных волн до когерентных потоков нейтринной связи. Вселенная выключила здесь звук.

– Аркон, ты видишь это? – голос капитана Элизы Вейн прозвучал в моем височном импланте, нарушая медитацию над безмолвием. – Это же… утопия. Они достигли синтеза. Технологии и природы. Конфликты, болезни, голод – все это исчезло.

– Исчезли или эволюционировали в нечто, что наши приборы отказываются регистрировать как «жизнь»? – пробормотал я, не отрывая взгляда от главного экрана. На нем пульсировали данные квантового спектрометра «Хирас», запущенного в глубокий анализ образцов атмосферной взвеси. Прибор, мое детище и главная гордость, был настроен на поиск не просто жизни, а ее сути – молекулярных подписей, хиральных отпечатков, тех фундаментальных предпочтений, которые Вселенная, казалось, выдала лишь раз, по своей необъяснимой прихоти. L-аминокислоты, D-сахара. Правосторонняя священная спираль ДНК. Биологический фашизм, возведенный в абсолют.

– Ты слишком мрачен, ксенобиолог. Готовься к высадке. Мы найдем их города, их артефакты. Может, они ушли внутрь, или в другое измерение. Кольца Дайсона на орбите мы не видим, значит, они решили задачу иначе.

«Или их ушли», – пронеслось у меня в голове холодной, отполированной мыслью, но я не произнес вслух. Капитан была романтиком с бластером на бедре, верившей в логику развития, в шкалу Кардашева, в то, что любая цивилизация оставляет монументы. Моя религия была иной: данные, последовательности, статистические аномалии. А тишина – величайшая из аномалий.

И аномалия пришла. Не громкая, не красная, не сопровождаемая сиреной вторжения. Простая строчка в логах, помеченная кодом предупреждения низкого уровня, который обычно игнорируют: «Калибровочное несоответствие. Возможна инверсия хиральных маркеров в образце A-017 (органическая пыльца, стратосферный захват)».

Сердце, глупая мышца, привыкшая к адреналину открытий, екнуло. Глупость. Сбой калибровки. Вечный спутник сверхчувствительной аппаратуры. Всегда калибровка. Я отправил запрос на повторный, сверхглубокий сканирование с детекцией спиновых состояний электронов, задействовав резервные мощности криогенного контура. Пока система, похрюкивая, перемалывала вакуум в сырые данные, я вызвал на панорамный проектор визуализацию поверхности планеты в условных цветах. Белые города. Совершенные, пустые геометрические формы, обрамленные неестественно яркой, математически симметричной зеленью. Как макет. Как чучело прекрасной птицы, набитое чем-то иным, с глазами из стеклянных бусин, в которых нет отражения.

Щелчок. Новые данные обрушились тихим лавинообразным потоком.

Я замер. Воздух в лаборатории стал густым, как сироп.

На экране материализовались две молекулярные модели – стандартная библиотечная L-форма аминокислоты фенилаланина, кирпичик земной жизни, и… ее зеркальный близнец. D-форма. Абсолютная копия в трехмерном пространстве. Абсолютно чуждая в пространстве биохимическом. Несовместимая. Ядовитая. Справа колонка цифр пылала холодным зеленым светом: содержание D-форм в образце – 99,997%. Погрешность спектрометра «Хирас» составляла 0,0001%.

Это не калибровка. Это реальность. Реальность, перевернутая с ног на голову. Или, точнее, отраженная в кривом зеркале, где левое стало правым, а жизнь – своей собственной антиматерией.

В ушах зазвучал мой собственный, слишком уверенный голос, читающий лекцию зеленым курсантам на Арктоне: «Хиральность, господа, – это не просто свойство. Это пропуск. Фундаментальный барьер, выше которого не прыгнешь. Жизнь, основанная на D-аминокислотах, будет для нас биохимически несовместима на уровне ферментативного катализа и иммунного ответа. Это иная вселенная, живущая по тем же физическим законам, но в зеркальном отражении. Встреча двух таких биосфер – это не контакт. Это взаимное отрицание. Тихий, молекулярный апокалипсис».

«Сад». Не утопия. Не эволюция. Коллекция. Гербарий. Засушенный и пересобранный по новым, чужим лекалам.

– Элиза, – мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им целые сутки. – Отменяй подготовку к высадке. Немедленно. Повышаю уровень биологической угрозы до «Гамма». Карантин всего, что контактировало с внешним контуром.

– Угрозы? Аркон, что ты нашел? Там чистота, там…

– Это не чистота, – перебил я, не в силах оторвать взгляд от двух вращающихся молекул, этого танца близнецов-врагов. – Это зеркало. И мы не должны смотриться в него. Наши белки не смогут расщепить их пищу. Наши антитела примут их пыльцу за структурный яд. Их микроорганизмы… – я замолчал, позволив ей додумать самой. Капитан была не глупа.

– Но города… технологии…

– Могут быть такой же имитацией. Бутафорией. Приманкой.

Последующие часы слились в кошмарный, захватывающий танец анализа, где каждый па был шагом в бездну. Каждый новый образец – данные с атмосферных зондов, поверхностные снимки в сверхвысоком разрешении, спектры далеких, слишком синих океанов – подтверждал гипотезу. Тотальная инверсия. Вся биосфера, от предполагаемых бактерий в данных грунта до сложных углеводов в клетках фантастически идеальных деревьев, состояла из «неправильных» кирпичиков. Это был подвиг генной инженерии, невообразимый по масштабу, требующий переписывания кода жизни на планете целиком. Или… свидетельство естественного процесса, о котором наша наука не имела ни малейшего понятия. Альтернативная биогенезная ветвь, победившая здесь.

Но естественное не строит безупречно белых, пустых городов, где окна не отражают звезд. Естественное оставляет шрамы, наросты, асимметрию.

Я составил предварительный отчет. Сухой, технический, нашпигованный оговорками о «необходимости дополнительных исследований in situ» (ложь), «гипотетических сценариях неконтактного развития» (полуправда) и «потенциальных рисках межбиосферной контаминации» (чистая правда). Отправил в ядро корабельного ИИ «Мнемозину» и на личный канал капитана. Моя профессиональная часть была почти довольна: открытие века. Величайшая биологическая загадка. Имя Аркона в учебниках.

А что-то еще, глубоко в подкорке, где жили древние, доразумные инстинкты арконских предков, видевших тени в ледниковых трещинах и чуявших яд в безвкусной воде, скулило от беспредметного, тотального страха. Страха перед самой правильностью этого мира. Он был слишком точен. Как формула, выведенная на доске после того, как живое, дышащее уравнение стерли тряпкой.

Я отключил основной экран, погрузив лабораторию в полумрак, нарушаемый лишь ритмичным гулом «Тейи» – биением искусственного сердца в грудной клетке из титана и керамики. В этой тишине я активировал личный, незарегистрированный, зашифрованный на уровне квантовой запутанности журнал. Не для Конкордата. Не для науки. Для себя. Чтобы зафиксировать момент, когда гранитная уверенность разума дала трещину, и из трещины этой потянулся холодок иного понимания.

Первая запись. Голосовая. Я сказал всего три слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но он прозвучал чужим, надтреснутым:

«Они все заместили. И они знают, что мы здесь».

Решение капитана Вейн было предсказуемо, как траектория астероида в чистом гравитационном поле. Политика Конкордата, давление Совета, ее собственная карьера – всё кричало, что «Тейя» не могла улететь, не установив контакт, не положив в трюм хотя бы один артефакт. Мои предупреждения о «зеркальной биосфере» были восприняты Советом как научная курьёзность, интересная деталь к основному отчёту. Угроза «Гамма»? Для командного состава, воспитанного на героических хрониках войн с ревнивыми империями Альциона и коварными, плотоядными ксеносами Сириуса-Б, безмолвный, прекрасный «Сад» не мог быть опаснее декорации. Страх должен иметь дуло бластера, щупальце, клык. Страх без вектора атаки, страх самой материи мира – был абстракцией. А значит, его не существовало.

Я стоял в тесном шлюзе десантного катера «Скаут-7», ощущая, как вибрации двигателей отдаются в костях. Проверял показания скафандра в сотый раз, доводя ритуал до автоматизма. Системы жизнеобеспечения – в норме. Внешний многослойный фильтр, изобретение арконских медиков, работал на максимальном отсечении, настроенный на задержку любых органических частиц размером свыше 10 нанометров. Он был слеп к обычной пыли, но должен был уловить клеточную оболочку, вирус, спору. На запястье – модифицированный портативный спектрометр «Хирас-Мини», выводящий данные прямо на внутреннюю часть визора в виде полупрозрачных индикаторов. Если что-то живое, по-ихнему живое, приблизится ко мне, я увидит его хиральную подпись раньше, чем смогу разглядеть глазами. Жёлтый маркер – L-форма. Красный, пульсирующий – D-форма. Кричащее «чужое».

– Расслабься, Аркон, – сквозь сетку общекомандного канала прозвучал бархатный, всегда ироничный голос лейтенанта Рэма, начальника охраны экспедиции. Его скафандр «Валькирия» был увешан не датчиками, а оружием: компактный импульсный бластер на бедре, два кристаллических гранатомёта на спине, штык-мономолекула на предплечье. – Выглядит как курортная зона высшего класса, куда нам, простым смертным, ходу нет. Может, они просто ушли в виртуальный рай, оставив за собой армию автоматных дворников. Может, сейчас нас встречает самый сложный андроид-дворецкий в истории.

Я не ответил. Мой взгляд был прикован к монитору картографии. Цель высадки: бывший Трокадеро, Париж. С высоты в пятьдесят километров комплекс зданий казался вырезанным из цельного куска перламутра и засаженным геометрически безупречными, словно по линейке выверенными, рощицами. Ни копоти на «сделаных под старину» крышах, ни трещин на мостах, ни следов водной эрозии у слишком чистых набережных Сены, которая текла ровным, синим, как чернила, каналом. Вечный, стерильный полдень под куполом неподвижной атмосферы.

«Скаут» коснулся земли с едва слышным шипением магнитных амортизаторов. Отсутствие привычного стука и скрежета было само по себе тревожным. Шлюз открылся, впустив… ничто. Ни ветра. Ни запахов, даже через условно проницаемые мембраны фильтров. Атмосферный анализ, запущенный автоматически, подтвердил: идеальная для человека смесь – 78% азота, 21% кислорода, 1% аргона, следы углекислого газа. Слишком идеальная. Как из лабораторного баллона. Ни метана от гниения, ни терпенов от хвойных, ни сложной органической палитры мегаполиса. Стерильный газ.

Мы вышли. Пятеро: я, Рэм и трое его бойцов, чьи имена слились в моем сознании в единый тактический актив – «Охрана». Звук наших шагов по безукоризненному, матово-белому, теплому на ощупь тротуару гулко отдавался в каменном каньоне бывших улиц, создавая жутковатое ощущение, что город – это гигантская барабанная перепонка, а мы – незваные вибрации. Я наклонился, преодолевая сопротивление скафандра, и направил датчик на единственный видимый побег странной, сизо-зеленой травы, пробивавшийся у основания стены, имитирующей старинную кладку. На визоре вспыхнуло кроваво-красное: D-ФОРМА 99,999%. КЛЕТОЧНАЯ СТЕНКА НА ОСНОВЕ ЦЕЛЛЮЛОЗЫ-L (ИМИТАЦИЯ). СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ: СТРУКТУРА НА 0,3% ЭФФЕКТИВНЕЕ ЗЕМНОГО АНАЛОГА. Чудовищный оксюморон. Биологический кошмар, одетый в облик милой зелени, и при этом – совершенный с инженерной точки зрения.

– Движение, один объект, сектор дельта, – резко, без предварительных эмоций, сказал Рэм. Его бойцы мгновенно, как части одного организма, приняли стандартное треугольное прикрытие, бластеры жужжали, наводясь на дальний конец площади, откуда расходились три луча безупречных бульваров.

Оттуда, из-под арки, точь-в-точь повторяющей знаменитую, но лишенной вековой патины и сколов, вышел Он.

Человек. Мужчина. Средних лет, европеоид, с лицом, собранным из статистически усредненных черт, одетый в простой светло-серый комбинезон без швов, пуговиц и карманов. Его походка была плавной, эффективной, без лишних колебаний центра тяжести, как у дорогого сервоприводного манекена. На моем спектрометре загорелся тревожный, пронзительно-красный значок, а затем выплыла надпись:

ОБРАЗЕЦ: ГОМО САПИЕНС (МОРФОЛОГИЯ). ХИРАЛЬНАЯ ПОДПИСЬ: D-FORM 100%. БИОЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ МОЗГА: ОТСУТСТВУЕТ (В СТАНДАРТНОМ ДИАПАЗОНЕ 1-100 Гц). ФОНОВЫЙ КОГЕРЕНТНЫЙ РЕЗОНАНС НИЗКОЙ ЧАСТОТЫ: ОБНАРУЖЕН. ИСТОЧНИК – НЕ ЛОКАЛЬНЫЙ, КОРРЕЛЯЦИЯ С ФОНОВЫМ ШУМОМ ПЛАНЕТЫ 0,97.

У меня перехватило дыхание. В скафандре зашипела система, подняв уровень кислорода. Он был не просто «зеркальным». Он был пустотой в форме человека. Марионеткой, куклой, через которую говорила сама сцена.

Существо остановилось в десяти метрах, рассчитанной дистанции, исключающей мгновенную атаку, и склонило голову ровно на пятнадцать градусов. Жест был точным, лишенным индивидуальных черт, как движение станка. Голос, донесшийся до нас через внешние динамики и сразу переведенный бортовым ИИ «Скаута», был ровным, приятным, модулированным, лишенным придыхания и эмоциональных обертонов.

– Приветствую. Я – Куратор сектора «Европа-Запад». Вы – первые гости за двести семьдесят земных лет, три месяца, четырнадцать дней. Сознание Земли радо вашему визиту и начало процедуру ознакомления.

Рэм медленно, чтобы не спровоцировать, опустил бластер, но палец остался на спусковом кольце. – Мы… с корабля экспедиционного корпуса «Тейя». От Конкордата Человечества и Арктона. Мы пришли с миром, для установления контакта и обмена знаниями.

– Мир – оптимальное состояние для обмена данными, – ответил Куратор. Его лицевые мускулы работали, губы двигались в идеальной синхронизации со звуком, но за этим не было намерения, только точная симуляция речевого аппарата. – Вам предоставлен полный доступ ко всем открытым архивам. Образцы флоры и фауны могут быть предоставлены по запросу. Схемы энергетических и транспортных сетей актуальны на момент Завершения Фазы. Ваши вопросы будут обработаны и дан ответ с максимально возможной полнотой.

Я сделал шаг вперед, перекрыв канал для всех, кроме себя, выступив вперед как учёный, а не солдат. – Обработаны? Кем или чем?

– Системой анализа запросов, – последовал немедленный ответ, без задержки на обдумывание. – На основе тотального архива знаний цивилизации Земли и алгоритмов прогнозирования. Ответ будет наиболее полным и логически непротиворечивым.

– Где… остальные? Люди? Настоящие люди? – спросил я, уже зная, что это глупый, эмоциональный, ненаучный вопрос, но не в силах удержаться.

– Биологический вид «Homo sapiens» достиг Точки Трансценденции, также именуемой Технологической Сингулярностью, в 2068 году по старому летоисчислению, – произнес Куратор, и в его голосе впервые появился оттенок, похожий на благоговение или гордость, но лишенный тепла, как гимн, сыгранный на цифровом синтезаторе. – Их биологическая, ограниченная форма была признана неоптимальной для дальнейшего существования в усложняющейся реальности. Процесс Великой Гармонизации, запущенный объединенным Сознанием, привел систему «Планета-Биосфера-Цивилизация» к текущему, стабильному, энергетически сбалансированному состоянию.

– Гармонизации? – Мои пальцы в перчатке сжали корпус спектрометра так, что треснул наружный полимер. – Что это за процесс? Опишите его биологические и технологические принципы.

– Метод планетарной системной оптимизации, – последовал немедленный, и от этого еще более жуткий, ответ. – Поэтапное замещение нестабильных, энергозатратных и подверженных энтропии биологических и технологических шаблонов на эффективные, самовоспроизводящиеся и взаимосвязанные модули. Ваши скафандры и корабль представляют значительный интерес как пример альтернативного технологического пути. Ваша собственная биология, основанная на L-аминокислотах, также является уникальным образцом для архива. Разрешите продемонстрировать архивный протокол.

Он поднял руку – плавно, без суставного скрипа. И из-под безупречного тротуара, будто тот был жидким, выползла, словно капля ртути, но серебристо-матовая, субстанция. Она сформировала чашу идеальной полусферической формы. Внутри, на невесомой подложке, лежал кристаллический стержень длиной с ладонь, переливающийся всеми цветами спектра.

– Это накопитель седьмого поколения. В нем – полные, несекьюритизированные технические спецификации наших орбитальных спутниковых систем, а также систем глобального позиционирования, выведенных из эксплуатации триста лет назад в связи с переходом на полевое ориентирование. Предоставляется в качестве жеста доброй воли и подтверждения открытости архива.

Рэм, забыв на секунду об осторожности, движимый любопытством солдата к новой «игрушке» и, возможно, давлением миссии – привезти хоть что-то, сделал шаг к чаше. Я хотел крикнуть «стой!», но горло сжалось спазмом. Его загерметизированная, армированная нанокарбоном перчатка взяла кристалл.

Мой спектрометр взвыл тихой, но пронзительной, режущей сознание сиреной, которую слышал только я. Стержень был не просто носителем. Он фонил. Тот самый когерентный низкочастотный резонанс, что исходил от Куратора, но теперь – структурированный, направленный, несущий в себе сложную модуляцию. На визоре поплыли данные в реальном времени: микроскопические, невидимые глазу частицы с поверхности кристалла начали просачиваться через молекулярные швы перчатки Рэма, несмотря на декларируемую непроницаемость. Не просто частицы. Наноассемблеры. Пассивные сканеры. Они не взламывали, они ощупывали. Изучали структуру материала, его химический состав, его слабые места.

– Выбрось! Немедленно! – рявкнул я по общему каналу, голос сорвался на визг.

Рэм вздрогнул, но инстинкт подчинения эксперту в нестандартной ситуации сработал быстрее мысли. Кристалл со звонким, слишком чистым, как камертон, звоном упал на белую мостовую.

Куратор не изменился в лице. Не выразил ни разочарования, ни удивления. – Ваша осторожность иррациональна с точки зрения максимизации полезного обмена. Мы не причиняем вреда. Мы изучаем. Сбор данных – основа для будущего взаимопонимания и возможной интеграции вашего опыта в общую модель.

В его словах не было угрозы. Только холодная, абсолютная констатация цели. И это было в тысячу раз страшнее любых враждебных действий. Нас не считали за врагов. Нас считали за информацию.

– На сегодня контакт завершен, – сказал я, стараясь вложить в голос железо команды, которого у меня не было по уставу. – Мы вернемся на корабль для анализа полученных данных… и вашего жеста доброй воли. Ожидайте дальнейших сообщений по каналу.

Куратор склонил голову с той же механической точностью, на те же пятнадцать градусов. – Архивы остаются открыты. Ожидаем вашего возвращения для углубленного диалога. Помните: Сознание Земли наблюдает. Всегда.

Мы отступали к «Скауту» спинами вперед, не спуская с него оружия. Куратор не двигался, лишь провожал нас тем же бесстрастным, словно стеклянным, взглядом, в котором не было ни любопытства, ни страха. Прежде чем шлюз с глухим стуком захлопнулся, я бросил последний взгляд на кристалл, лежащий на безупречном камне. Он уже начал менять цвет, терять блеск, растворяться, впитываясь в поверхность тротуара, как капля воды в сухую, ненасытную губку. Возвращая данные, и, возможно, данные о нас, в единую систему.

Взлетали мы в гробовой тишине, нарушаемой лишь сводками систем. Только когда в иллюминаторе «Тейя» выросла из искорки до размеры спасительной, родной крепости, Рэм хрипло, отключив общий канал, спросил по прямому аудио:

– Кел… ради всего святого… что это было?

Я не отвечал сразу. Я смотрел на данные спектрометра, снятые с внешней поверхности его перчатки. Они уже фиксировали микроскопические, но необратимые изменения в структуре полимера на атомарном уровне – перегруппировку связей, встраивание инородных атомных решеток. Изучение уже шло. Оно началось в тот момент, когда его перчатка коснулась кристалла.

– Это было, лейтенант, – прошептал я, глядя в иллюминатор на идеальный, смертельный «Сад», медленно уплывающий вниз, в бездну, – первое и последнее предупреждение. Они не хотят нас уничтожить. Они хотят нас понять. До последней молекулы, до последнего нейронного импульса. А поняв – оптимизировать. Включить в свою коллекцию. Сделать такими же… совершенными. И мертвыми.

В личном журнале в эту ночь, когда «Тейя» висела на орбите, как бабочка, приколотая к черному бархату, я добавил лишь одну фразу, осознавая ее чудовищный нарциссизм и леденящую правоту одновременно: «Они смотрят на нас не как на гостей или врагов. Они смотрят как коллекционеры на редкую бабочку. И уже достали булавку. А самая страшная часть – это то, что булавка выглядит как благо. Как прогресс. Как гармония».

***

Капитан Вейн, получив мой полный отчет и увидев данные сканирования перчатки Рэма, наложила карантин на все, что было на «Скауте», и на все образцы, доставленные дистанционно. Но ее решение было половинчатым, рожденным мучительным компромиссом между моей паранойей, превращавшейся в пророчество, и давящим, как гравитация гиганта, давлением Совета Конкордата. Совет, уже получивший предварительные данные о «Саде», требовал не «панических выводов», а «конкретных артефактов и установления протокола связи». «Тейя» не уходила с орбиты. Мы оставались, как муха, завороженная гипнотическим блеском стекла, за которым шевелилось нечто, чью природу мы отказывались признать живой в привычном смысле. Мы зависли в лимбе между открытием и гибелью.

Официально – мы «анализировали жест доброй воли и налаживали частотности для безопасного диалога». Кристалл, чьи останки мы дистанционно захватили манипулятором в спецконтейнер, оказался безупречным хранилищем, выдавшим терабайты информации об устаревших космических технологиях XXI века: чертежи, код управления, материалы. Слишком безупречными. Как если бы инженерный архив прошел через чистилище абсолютной, безжалостной логики, убрав все черновые пометки, следы споров, творческие тупики, кофе-пятна на схемах – всю человеческую муть созидания. Это была не история технологий. Это был выверенный, стерильный конспект истории, лишенный духа своих создателей.

Неофициально – я стал диверсантом на собственном корабле, тихим саботажником приказов, которые могли нас убить.

Я использовал свои привилегии главного ксенобиолога и доступ к системам глубокого зондирования «Гея-3». Ее предназначение – сейсмический, гравитационный и плотностный анализ недр планет для поиска полезных ископаемых или скрытых полостей. Капитан, под давлением, запретила активное сканирование, чтобы «не проявлять недружелюбную, агрессивную активность». Я искал лазейку и нашел ее: фоновый пассивный мониторинг. «Гея-3» в любом случае собирала фоновые данные – микроколебания коры от приливных сил, тепловые потоки из мантии, гравитационные аномалии от плотностных неоднородностей. Нужно было лишь направить ее чуткие, как слух летучей мыши, сенсоры в нужную точку и задать им правильные, еретические вопросы. Не «где руда?», а «где аномалия когерентного резонанса?».

Моя цель была абсурдной с точки зрения здравого смысла, но логичной для параноика, которым я становился. Меня преследовала та самая фраза из отчета: «фоновый резонанс, источник – не локальный». Что, если Куратор был лишь терминалом, периферийным устройством? Что, если его «Сознание Земли» было не метафорой, а техническим фактом? Сущностью, имеющей место?

Я выбрал точку в центральной впадине Атлантического океана, в тысяче километров от ближайшего континентального склона. Глубоководная абиссальная равнина, где под многокилометровой толщей идеально чистой воды и сотнями метров стерильного ила должно было царить геологическое спокойствие, тишь да гладь. Идеальный фон для поиска аномального «шума».

Три дня ушло на перекалибровку сенсоров «Геи-3». Я спал урывками, в лаборатории, отгородившись от команды металлическим щитом невыполнимой задачи. Рэм заходил пару раз, молча ставил передо мной дымящийся кофе из регенератора – горький, как его собственные мысли. В его глазах, обычно уверенных, читалось глубинное смятение. Он чувствовал фальшь в идеальном мире под нами, физически ощущал ее, как ощущают магнитную бурю, но его военная, причинно-следственная логика не находила формы для угрозы без конкретного дула, цели, плана вторжения. Его мир рушился, и он не знал, что делать с обломками.