Собиратель потерянных ветров

Собиратель потерянных ветров

Глава 1: Фальшивая симфония

Утро началось не со света, пробивающегося сквозь шторы, и не со звонка будильника. Оно началось с тихой, методичной паники, которая подкралась еще до рассвета. Кирилл лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу – его удары казались слишком громкими в предрассветной тишине, словно маленький барабанщик, запертый в клетке его грудной клетки. Он уже знал, что сегодня будет плохо. Его кожа, эта проклятая антенна, улавливающая всё, ныла едва ощутимым предупреждением – будто кто-то провел по ней наэлектризованным бархатом.

И он не ошибся.

Еще до того, как мама зашла в комнату с привычным, бесшумным подносом, Кирилл почувствовал её – нет, не шаги в коридоре, а липкую, приторную волну «Утренней безмятежности», пробивающуюся сквозь щель под дверью. Она ползла по полу, обвивалась вокруг ножек кровати, поднималась вверх по одеялу. Этот аромат, который все в рекламных роликах хвалили за «нежные ноты зеленого чая и миндаля с оттенком утренней росы», для него пах пластиком и забальзамированными цветами – теми, что лежат в гробах, яркие и безжизненные. Он глубже вжался в подушку, пытаясь задержать дыхание, свернувшись калачиком, будто физически мог стать меньше, недоступнее для этого вторжения. Не помогло. Волна накрыла, и кожа на запястьях заныла по-настоящему, словно ее обклеили липкой лентой, а потом резко оторвали. Каждый волосок на руках встал дыбом.

Дверь открылась без стука.

– Кирилл, подъём. Сегодня важный день, – голос матери был ровным, спокойным, как поверхность озера в полное безветрие. Идеально откалиброванным. Она вошла, и за ней потянулся шлейф того же аромата, но усиленный, концентрированный – она явно использовала не только духи, но и утренний спрей для помещения. Сияние «Безмятежности» исходило от нее почти физически, мягким розовым свечением, которое для Кирилла резало глаза, словно яркий софит.

Она поставила поднос на прикроватную тумбу с тихим, но отчетливым щелчком фарфора о дерево. Завтрак, как всегда, был идеально сбалансирован: каша без сахара, три ягоды годжи для антиоксидантов, ломтик авокадо. И рядом с блестящей ложкой лежала крошечная ампула с бирюзовой жидкостью, сверкающая, как драгоценный камень. «Фокус и ясность. Для оптимального учебного процесса» – гласила микропечать на этикетке. Стандартный школьный набор. Прямо как у всех.

Он кивнул, не открывая глаз, делая вид, что только что проснулся. Сыграть утреннюю сонливость было проще, чем пытаться скрыть дрожь в пальцах, которую он чувствовал.

– Я знаю. Тестирование, – выдавил он из себя, и голос прозвучал хрипло, невыспавшимся. Хорошо. Пусть думает, что это просто сон.

– Ты подготовлен. Просто будь собран. И не забудь принять, – мама погладила его одеяло, даже не коснувшись плеча. Ее прикосновения стали редкими и осторожными, будто он был хрупкой, нестабильной конструкцией. – За тобой заедет Лия. Вы поедете вместе.

Лия. Это имя вызвало новый спазм в желудке. Еще одна волна фальшивого спокойствия, но другого, более стерильного оттенка.

Дверь закрылась. Он открыл глаза и уставился в потолок, где треснувшая штукатурка образовывала очертания, похожие на кричащее лицо. Важный день. День тестирования по социальной интеграции. По сути – день, когда все будут демонстрировать, как хорошо они управляют своими эмоциями, как гармонично вписываются в общий хор. Для Кирилла это был день в аду на особой, персональной сковородке.

Школьный автобус, ярко-желтый и сияющий чистотой, встретил его не гомоном детей, а стеной звука другого порядка – к которому никто, кроме него, казалось, был не чувствителен. Речь шла не о гвалте голосов – с этим он бы справился. Это был гвалт чувств, настоящий эмоциональный смог.

Он замер на ступеньке, делая вид, что поправляет ремень рюкзака, чтобы дать себе секунду на адаптацию. Над головой водителя, старого дяди Васи, вился розоватый, пульсирующий шар «Удовлетворения от рутины». Он урчал, как сытый кот, медленно вращался, и Кирилл знал, что если до него дотронуться (мысленно, конечно, он никогда не дотрагивался намеренно), пальцы бы стали жирными и скользкими, будто от прикосновения к старому пирожному. Пара девушек на переднем сиденье делила ампулу «Безудержного веселья» – их смех выстреливал в воздух оранжевыми, колючими искрами, которые, долетая до него, щипали кожу предплечий, как крапива. Искры были фальшивые, слишком резкие, слишком равномерные – как фейерверк, который пахнет не серой, а химической отдушкой.

Он прошёл вглубь, устроившись у окна на последнем сиденье, прижав лоб к ледяному, почти болезненно холодному стеклу. Его собственная, природная тревога, которую не брали ни одни корпоративные ампулы, густая и серая, как предгрозовая туча, клубилась где-то под ребрами. Он пытался её сжать в комок, сделать меньше, плотнее, спрятать подальше. Быть незаметным – вот его единственная, неудачная сверхспособность. Дышать тише. Смотреть в одну точку. Не реагировать.

Неудачная. Всегда.

На остановке у Парка Гармонии вошла Лия. И мир на мгновение… не стих, а исказился. Эмоциональный шум не исчез, а словно приглушился, сменившись ровным, монотонным гулом белого шума, как в неработающем телевизоре. Она улыбалась, кивала знакомым, легкой, пружинящей походкой прошла по проходу. Её улыбка была идеальной, зубы ослепительно белыми, глаза приветливыми. И совершенно пустыми, как у хорошо сделанной куклы.

От неё исходило ровное, флуоресцентное свечение «Искренности утра» – последняя модель, судя по интенсивности. Оно не било в глаза резким лучом, а заливало всё вокруг безжизненным, больничным светом, вымывая цвета и тени. Кирилл видел, как этот свет ложится на потёртую обивку сидений, на яркие рюкзаки других детей, вытравливая настоящие, слабые отблески их собственных чувств – всполох стеснения здесь, тусклое пятно скуки там. Лия была ходячим эмоциональным стерилизатором. Все, включая учителей и его маму, восхищались её «невероятной собранностью и чистотой эмоционального фона».

Она села через проход от него, положив на колено идеально сложенный платок.

– Привет, Кирилл. Готов к тестированию? – ее голос был мелодичным и ровным, как звук камертона.

– Ага, – буркнул он, глядя в свое отражение в стекле, искаженное каплями начавшегося дождя.

Ему отчаянно хотелось открыть окно и вдохнуть полной грудью глоток грязного, пропитанного бензином уличного воздуха – лишь бы он был настоящим, резким, нефильтрованным. Но окна в автобусе не открывались. Из соображений безопасности и поддержания климатического баланса.

Школа «Гармония» встретила их не звонком, а тихой, мелодичной арпеджио, звучащей из динамиков, и вывеской в холле, светящейся неярким голубым: «Эмоции – твой ресурс. Управляй им с умом». Стены были выкрашены в успокаивающие цвета – «мята перечной» и «небесная лазурь». Но для Кирилла они кричали. Каждый цвет вибрировал своей особой, ложной нотой.

Он научился маршруту: минуя кабинет химии, от которого тянуло старым, кислым страхом (зелёный, едкий туман, оседающий на языке), и спортзал, где воздух был густ от дешёвого, потного энтузиазма (липкие желтые брызги, цепляющиеся за одежду). Но учителя… Они были хуже всего. Их чувства, выверенные и усиленные корпоративными ампулами высшего класса, были слишком мощными, навязчивыми. Учительница истории, г-жа Лемарк, излучала «Увлеченность предметом» – густой, терпкий запах старого пергамента и пыльных фолиантов, от которого першило в горле и слезились глаза. На её уроках Кирилл задыхался по-настоящему, краснея и кашляя, что все списывали на аллергию. Слабый аргумент, но другого у него не было.

Тестирование проходило в актовом зале, который на сегодня превратили в лабораторию социального взаимодействия. Длинные столы, планшеты с заданиями, камеры в потолке для «последующего позитивного анализа». Воздух был густ от смеси десятков искусственных эмоций – винегрет из «Концентрации», «Доброжелательного соперничества» и «Командного духа». Кирилла поставили в команду с Лией (конечно же) и Димой Соболевым, тихим, пухлым мальчиком, который всегда старался быть невидимкой, съежиться, раствориться в фоне.

– Начнём с мозгового штурма, – объявила Лия, как только они уселись, и её флуоресцентное свечение стало ярче, сконцентрировавшись над столом, будто прожектор. – Я предлагаю структурировать наш подход по методу «Ауры»: сначала генерируем идеи, затем фильтруем по критериям эффективности и социальной приемлемости.

Кирилл кивнул, уставившись в матовую поверхность стола. Он пытался сфокусироваться на задании – абстрактная задача о распределении ресурсов на гипотетической космической станции. Но его внимание, как предатель, снова и снова ускользало. Он чувствовал Диму. Мальчик сидел, сгорбившись, буквально втягивая голову в плечи, и от него, сквозь общий гул искусственных эмоций, пробивался тонкий, дрожащий ручеёк. Не покупное, не из ампулы. Настоящее.

Глубокий, леденящий страх. Страх опозориться, сказать глупость, быть осмеянным, подвести команду. Этот ручеёк был цвета темного, тяжелого свинца и пах озоном перед грозой, смешанным с потом. Он струился по полу, пытаясь спрятаться под стульями, обтечь ножки стола, уйти в щели.

Лия говорила что-то о приоритизации и алгоритмах. Кирилл перестал слышать слова. Его целиком, как воронкой, затягивало в этот ручеёк. Он чувствовал, как его собственная серая тревога начинала резонировать, вибрировать в унисон со страхом Димы. Их частоты совпали. Тревога нарастала, сгущалась, превращаясь в панику. В ушах зазвенело, высоко и пронзительно, будто лопнула струна. В висках застучало. Ему нужно было выйти. Сейчас. Немедленно. Иначе он взорвется, и тогда конец.

– Кирилл, ты нас слышишь? – голос Лии прозвучал глухо, как из-под толстого слоя ваты, доносясь сквозь нарастающий гул в его голове. Ее свечение моргнуло раздражением. – Мы ждем твоего вклада.

– Я… мне срочно нужно в туалет, – пробормотал он, вставая так резко, что его стул громко, визгливо поскрёб по полированному полу. Звук был подобен ножу по стеклу. Несколько человек за соседними столиками обернулись. На него упали взгляды – любопытные, оценивающие, раздраженные.

И в этот момент Дима, решив, что все эти взгляды адресованы ему, что сейчас потребуют и его слова, от страха выдавил из себя что-то. Жалкую, сбивчивую, полную оговорок идею о системе рециркуляции воды.

– М-можно, я думаю… если попробовать не линейную, а кольцевую модель… хотя нет, это, наверное, глупо…

Кто-то с другого конца их стола, мальчик из параллельного класса, легко фыркнул. Не со зла. Просто – нелепо прозвучало. Микросмешок. Но для Димы это был приговор. Его дрожащий ручеёк страха взорвался.

Он превратился в чёрный, удушливый вихрь, который рванул из-под стола, накрыл Кирилла с головой, ворвался в рот, в нос, в легкие. Тот забыл про туалет, про тест, про Лию, про всё на свете. В его голове грохнуло, будто хлопнула массивная дверь. Боль, острая и абсолютно реальная, как удар током, пронзила виски, сжала череп. Его вырвало этим чужим, всепоглощающим ужасом. Желудок сжался спазмом.

– Заткнись! – хрипло, с надрывом вырвалось у Кирилла, прежде чем он успел подумать. Он не кричал на Диму. Он кричал на тот чёрный вихрь, на боль, разрывающую голову, на весь этот невыносимый, лживый мир, который заставлял вот так мучиться. – Просто заткнись, перестань, со своим этим… этим чёрным…

Он не договорил. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Даже фоновую музыку выключили, или ему послышалось. Все смотрели на него. Десятки пар глаз. Лия с идеально-испуганным выражением лица (скорее всего, «Тревога за коллектив», ампула 5 мл, быстродействующая) – брови домиком, рука у щеки. Дима побледнел так, что казалось, вот-вот потеряет сознание. Его чёрный вихрь схлопнулся в маленькую, твердую, невероятно тяжелую точку боли где-то в районе солнечного сплетения, и Кирилл почувствовал, как эта точка тянет его вниз, к полу.

К ним уже шел надзирающий учитель, г-н Трофимов, излучавший волны «Спокойной авторитетности» – плотные, давящие, как тяжелое одеяло. Его лицо было строгим и разочарованным.

– Кирилл Волков. Немедленно выйди из зала. Сейчас же. За тобой придут.

Он пошел, не глядя по сторонам, чувствуя, как взгляды впиваются в его спину, словно острые иголки. Шёпот, похожий на шелест сухих, ядовитых листьев, полз за ним по пятам: «Срывщик… У него опять приступ… Нестабильный… Говорили же, что его нельзя допускать… Мать что смотрит?»

В кабинете школьного психолога, пахнущем лавандовым «Профессиональным спокойствием», ему дали стакан прохладной воды и предложили маленькую, розовую ампулу.

– Это «Лёгкость прощения». Для Димы. Чтобы сгладить инцидент в его восприятии. И тебе станет легче, – сказала психолог, г-жа Иволгина, ее чувства были надежно заблокированы профессиональным коктейлем «Эмпатия без вовлеченности».

Кирилл молча отвернулся от ампулы, сжав стакан так, что пальцы побелели. Он смотрел в единственное настоящее окно в этом крыле – не панорамное, а обычное, с деревянной рамой. За ним гнулись под порывами ветра редкие, тощие деревца во дворе школы. Ветер был настоящим, осенним, нефильтрованным. Он был холодным, резким, пахнущим гниющими листьями, влажной землей и чем-то неопределённым, что можно было назвать свободой. Таким, каким и должен быть ветер.

В голове, словно заевшая пластинка, стучало одно слово: «Неисправный». Не человек. Не ученик. Неисправный. Проклятие. Диагноз. Единственное, что о нём знал и помнил этот мир. Ампула, которая не работает. Дефективный экземпляр.

Он не знал, сидя в этом кресле и глотая ком в горле, что сегодня, по дороге домой, свернув на заброшенную детскую площадку, чтобы отсрочить возвращение, он впервые увидит не вихрь страха, а нечто совершенно иное. Маленький, потерянный клубок чистого, серебристого восторга, случайно зацепившийся за ржавую ветку старой качели. И что его пальцы, сами собой, против всякой воли и логики, потянутся к нему – не чтобы оттолкнуть, а чтобы… прикоснуться. Узнать.

Но это было потом. Через несколько часов. А сейчас была только острая, жгучая боль в висках, давящий стыд, пропитавший каждую клетку, и всепроникающая, оглушительная симфония фальши, от которой не было спасения ни в одной ноте.

Глава 2: Пятно тишины

Путь домой был ритуалом унижения, растянутым на два километра асфальта. Кирилл шел не по тротуару, а прижимаясь к стенам домов, как будто они могли дать тень не от солнца, а от взглядов. Воздух после дождя должен был пахнуть свежестью, но вместо этого он был пропитан испарениями тысяч искусственных эмоций – усталость офисных работников, выплеснувшийся в виде кисловато-сизой дымки, приторная радость из кафе, где отмечали что-то, тревожные желтые всполохи машин, застрявших в пробке. Эта смесь оседала на коже липкой плёнкой.

Он свернул с центральной улицы «Цветущей Гармонии» в старый квартал, который называли «Тихим Углом». Здесь реже мелькали неоновые вывески психосалонов «Баланс» и киосков с ароматами «на каждый день». Дома были ниже, кое-где на стенах еще сохранилась облупившаяся штукатурка вместо светящихся эмо-панелей. Здесь было… не чище, а как-то пустыннее в эмоциональном плане. Как будто сигнал был слабее.

Именно здесь, на задворках, за ржавым гаражным кооперативом, он и наткнулся на ту самую заброшенную площадку. Она была островком забытья: две качели с оборванными сиденьями, горка с дыркой посередине, и карусель, которая скрипела на ветру одним-единственным, тоскливым звуком. Место, где не ступала нога «гармонизированного» ребенка. Слишком небезопасно. Слишком… непредсказуемо.

Кирилл собирался просто пройти мимо, но его взгляд зацепился за качели. На одной из них, на изогнутой металлической перекладине, дрожало что-то. Сначала он подумал, что это отблеск уходящего солнца на капле дождя. Но солнце уже скрылось за тучами. Это светилось само по себе.

Он замер, затаив дыхание. Это не было похоже ни на что из того, что он знал. Не вихрь, не туман, не шар. Это был маленький, пушистый клубок света, размером с грецкий орех. Он пульсировал мягким, серебристым сиянием, и от него расходились едва заметные, дрожащие нити-реснички. Он не издавал запаха. Не жалил кожу. Он просто… висел, слегка подрагивая от ветра, зацепившись за шероховатость ржавого металла.

И самое странное: вокруг него была тишина. Не та искаженная тишина, что исходила от Лии, а настоящая, чистая дыра в фоновом эмоциональном шуме мира. Как будто этот клубок всасывал в себя все лишние вибрации, оставляя вокруг себя вакуум покоя.

Ледяной ужас сковал Кирилла. Всё, чему его учили, кричало внутри: «Аномалия! Нестабильность! Опасно! Надо сообщить!» Он сделал шаг назад, почувствовав, как знакомое сжатие подступает к горлу. Он должен бежать. Сейчас.

Но его ноги не слушались. Они приросли к мокрому асфальту. А рука… его правая рука, словно отделившись от тела, медленно поднялась. Пальцы вытянулись, сами собой, против всякой воли и логики. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы прикоснуться.

Разум метался в панике. Что ты делаешь? Это неизвестно! Это может быть заразно! Это может взорваться!

Но было уже поздно. Кончик его указательного пальца коснулся одной из тех дрожащих серебристых нитей.

И мир перевернулся.

Не было взрыва. Не было боли. Не было нашествия чужих чувств. Был…

Звук.

Чистый, высокий, пронзительный звук, словно удар по хрустальному колокольчику. Он прозвучал не в ушах, а где-то внутри черепа, в самой середине сознания. И за ним хлынула волна.

Но не волна эмоции. Это было… знание? Ощущение? Воспоминание, которое ему не принадлежало.

Мгновение абсолютного, ничем не омраченного восторга. Не от покупки, не от успеха, не от ампулы. От простого факта существования. От того, что солнце сегодня светит особым образом, пробиваясь сквозь листву. От запаха скошенной травы, смешанного с пылью. От чувства, как ветер обнимает кожу, а земля пружинит под босыми ногами. От смеха – своего собственного, детского, немого от счастья. Это было так ярко, так ясно, так… цельно, что у Кирилла перехватило дыхание.

Это чувство было живым. Настоящим. Незамутненным. Неразбавленным. Оно не пыталось ничего продать, ни к чему призвать, никого впечатлить. Оно просто было.

А потом – щелчок. Словно кто-то выключил проектор.

Серебристый клубок погас. Не с взрывом, а тихо, как угасающий уголёк. Он съежился, потемнел и рассыпался легкой, невесомой пылью, которую тут же унес ветер.

Кирилл стоял, опустив руку, и смотрел на пустое место, где только что было чудо. Его пальцы горели. Но не болью. Теплом. Тонким, согревающим теплом, которое разливалось по руке, добиралось до локтя, успокаивающе пульсировало в такт замедлившемуся сердцебиению.

В ушах больше не звенело. Голова была пустой и ясной, как вымытое небо после грозы. Эмоциональный смог квартала, который давил на него секунду назад, отступил. Он всё ещё чувствовал его – тот же кисло-сизый угар усталости, жёлтые брызги раздражения из окон, – но теперь между ним и этим шумом появился… барьер. Тонкий, едва ощутимый, как мыльная плёнка. Шум не пробивался сквозь него. Он оставался снаружи.

Кирилл поднял руку и уставился на кончики своих пальцев. На них не было ни пыли, ни следов. Но он чувствовал изменение. Как будто кожа запомнила прикосновение к тому серебристому свету. Как будто в него впечатался отпечаток тишины.

«Что это было?» – прошептал он в пустой, скрипящей тишине площадки. Вопрос повис в воздухе без ответа.

Но вместе с вопросом пришло и другое чувство. Не страх. Не паника. Не привычная серая тревога.

Это было острое, жгучее любопытство.

Он огляделся. Площадка была пуста. Ни души. Только ветер качал скрипучую карусель. Никто не видел. Никто не знал.

Он медленно повернулся и пошёл домой, но теперь его шаги были не такими понурыми. Он продолжал смотреть на свои пальцы, сжатые в кулак, как будто боялся, что тепло ускользнет.

В голове, вместо привычного гула, звучал тот самый хрустальный звон. И за ним тянулся шлейф того дикого, необъяснимого восторга. Обрывок чужого, но настоящего счастья.

Он не знал, что это такое. Не знал, откуда оно взялось. Не знал, опасно ли это.

Но он знал одно: это было первое настоящее, не поддельное, не купленное чувство, которое он испытал за долгие годы. И оно было прекрасно.

А в кармане его куртки, куда он машинально сунул руку, лежал смятый листок – объявление о сборе вторсырья, которое он подобрал у качели, не глядя. На его обороте, невидимое для глаза, тлела слабая, почти угасшая серебристая точка – последняя искра того клубка. Она была холодной.

Дорога домой внезапно показалась короче. И мир вокруг, со всем своим фальшивым шумом, внезапно стал… терпимее. Потому что теперь у него был секрет. Маленькое пятно тишины, зажатое в кулаке и спрятанное в глубине памяти.

Он не подозревал, что это пятно тишины – не подарок, а сигнал. Что оно действует как маячок. И что есть другие, кто чувствует такие сигналы. И что один из них, сидя в своей квартире на другом конце района и вслепую собирая пазл из разрозненных эмоциональных всплесков, только что вздрогнул и поднял голову, прислушиваясь к эху того самого хрустального звона.

Глава 3: Курс коррекции

Тишина в квартире после вчерашнего инцидента была густой, тягучей, концентрированной, как невидимый сироп. Она не была простым отсутствием звука. Она была сдерживаемым, разъедающим изнутри разочарованием отца, приглушенной, словно замотанной в вату, тревогой матери и его собственным, острым, как отточенное лезвие, стыдом, который резал изнутри при каждом воспоминании. Эти чувства висели в воздухе, неозвученные, тяжелые, но для Кирилла – глухими ударами в барабанные перепонки. Завтрак проходил в ритуале молчания, нарушаемом только звоном ложек и тихим шипением кофеварки.

Отец, Артем, работавший инженером по системам вентиляции на периферийном заводе «Аура-Индастриз», сидел, уставившись в планшет с техническими чертежами. Но его взгляд скользил по линиям и цифрам, не цепляясь, остекленевший. От него исходило ровное, металлически-серое сияние «Профессиональной отстраненности» – стандартный корпоративный коктейль для концентрации. Однако по краям этого искусственного свечения, как тонкие, ядовитые трещины в стекле, змеились всполохи иного свойства: растерянности, глубокой досады и чего-то, отдаленно напоминающего стыд за собственного сына. Эти всполохи пробивались сквозь серый фон, словно подземные толчки, и Кирилл чувствовал их на вкус – горьковато-металлическим привкусом на языке.

Мать, Елена, двигалась по кухне с заученной, почти механической грацией. Она разливала чай, поправляла салфетки, её движения были точными, выверенными до миллиметра. Она излучала плотный, теплый шлейф «Заботливой настойчивости» – фон, пахнущий ванилью и свежевыглаженным бельем, удушающе сладкий. Но под этим густым, нарочито спокойным ковром, словно под толстым слоем льда, бушевало и билось что-то колючее, острое и дико испуганное. Кирилл видел, как этот подспудный, загнанный вглубь ужас пробивался сквозь ванильную гладь мелкими, резкими всплесками, когда её взгляд на миг задержался на нём, на его сгорбленной спине, на пальцах, нервно теребящих край скатерти.

– Кирилл, – начала она наконец, поставив перед ним чашку с тихим, но невероятно громким в этой тишине щелчком фарфора о стеклянную столешницу. Звук отозвался в его висках уколом. – Мы записали тебя на консультацию. К специалисту. Очень хорошему. Её зовут доктор Вера Сомова. Она считается лучшим эмпат-корректором в нашем секторе.

– Не надо, – пробормотал он, уставившись в темную поверхность чая, где отражалась тусклая люстра. Он чувствовал, как серый, плотный клубок отцовских эмоций сжимается, становясь тяжелее, темнее, обретая четкие и угрожающие границы.

– «Не надо»? – голос отца прозвучал ровно, без повышения тона, но в нём, словно стальная струна под натяжением, зазвенела холодная, металлическая нотка. Это была не его собственная, живая злость – та давно похоронена под слоем корпоративных протоколов. Это был чистейший, лабораторно выверенный «Конструктивный импульс к решению проблемы». Эмоция-инструмент. – После того, что произошло вчера? Учительница Лемарк звонила. Ты публично сорвал тестирование, проявил агрессию по отношению к однокласснику. Твоя эмоциональная нестабильность перестала быть просто твоей личной проблемой, Кирилл. Она теперь влияет на коллектив.

– Я не проявлял агрессию! – вырвалось у Кирилла, и он сам испугался хриплой, надрывной громкости своего голоса. Вспышка его собственной, настоящей, багрово-чёрной ярости от несправедливости на миг разорвала, как бумагу, искусственные эмоции в комнате. – Я просто не мог дышать! Он… всё вокруг… оно давило! Я не выдержал!

– Вот именно, – мягко, но с железной, неотступной настойчивостью вступила мать. Её «Заботливая настойчивость» усилилась, сгустилась, стала душить, как плотное шерстяное одеяло, наброшенное на голову в летний зной. – Ты не выдерживаешь того, с чем другие справляются легко. Это значит, твой… твой чувственный аппарат требует настройки. Коррекции. Доктор Вера помогает таким, как ты. Она возвращает баланс.