Язык сердец: Покой в буре

– Ты с ума сошёл? – его голос был хриплым шёпотом, полным неподдельного ужаса. – Ты хочешь впустить сюда эту… эту заразу? Чтобы они тишиной своей отравили наш дом? Чтобы наши дети стали такими же пустыми куклами?

– Я хочу им помочь, Рёрик! – в голосе Яромира впервые прозвучали нотки раздражения. – Нельзя бороться со злом, отвернувшись от его жертв! Если мы закроем ворота, мы станем такой же догмой, как Болеслав! Мы должны быть лучше!

– Лучше сдохнуть в честном бою, чем медленно сгнить от этой язвы! – проревел Рёрик. Он был красен от ярости. – Я не буду этому помогать. Не буду охранять эту… эту лабораторию по выращиванию скотов!

Он развернулся и вылетел из дома, хлопнув дверью так, что с полки свалилась кружка – та самая, Ликина. Она разбилась с тонким, печальным звоном.

Наступила тишина. Элиан вздохнул.

– Его реакция иррациональна, но понятна. Он видит угрозу в чистом виде. А вы предлагаете дипломатию с чумой.

– Это не чума, Элиан! Это люди!

– Люди, добровольно отказавшиеся от человеческого, – холодно парировал учёный. – Я изучу данные, которые привезёт Ворон. Возможно, там найдётся логическая уязвимость. Но как практик… Я не уверен, что ваша эмпатия сработает против идеально отполированного отсутствия чувств.

Он встал и вышел, более сдержанно, но так же твёрдо.

Гордий, молчавший всё это время, оттолкнулся от стены. Подошёл к осколкам разбитой кружки. Поднял один, самый крупный, повертел в пальцах.

– Глина хорошая, – пробормотал он. – Обжиг слабоват. Боялась печи, наверное. – Он бросил осколок в ведро с мусором. Посмотрел на Яромира. В его взгляде не было ни ярости, ни страха. Была усталая, беспощадная ясность. – Ты решил быть мостом. Мосты – их либо пересекают, либо разбирают на камни. Решай, архитектор. Мне работать надо.

Он ушёл последним.

Яромир остался один в пустой горнице. Солнечный луч, пробившийся сквозь облако, упал на карту, разложенную Вороном. На аккуратные, безэмоциональные пометки, отмечавшие распространение «Приюта». Оно напоминало растущее пятно масла на воде. Тихим, неостановимым.

Он подошёл к окну. Рёрик сидел на своём валуне у края площадки. Не сторожил. Сидел спиной к дому, и в его сгорбленной, неподвижной позе читалось то же самое, что и вчера вечером у костра: ледяное, обидное разочарование. Он точил топор. Движения были привычными, точными. Но выражение лица… Яромир видел его в профиль. Это было старое выражение. Выражение наёмника, который готовится к худшему и больше никому не верит.

Ворон, стоявший у двери, проговорил, нарушая тишину:

– Инструкции?

– Да, – не оборачиваясь, сказал Яромир. – Иди. Узнай всё. И… будь осторожен. Его методы не военные. Они тоньше.

– Опаснее, – поправил Ворон. – Потому что против них нет брони. Только воля. А её, как показывает практика, часто не хватает.

Он вышел, закрыв дверь за собой.

Яромир стоял у окна, положив лоб на прохладное стекло. Где-то в лесу была Лика, которая видела в Арене «дыру». В доме разбилась её кружка. На валуне сидел воин, который снова учился не доверять. А он, архитектор этого хрупкого мира, только что принял решение, которое могло стать первым камнем, выбитым из фундамента.

Он смотрел на север, где за лесом таилось нечто новое, непохожее ни на грубую силу Болеслава, ни на дикий хаос старого мира. Нечто гладкое, холодное и бесконечно соблазнительное для всех, кому больно.

«Мы будем готовы, – повторил он про себя. – Мы поможем. Мы должны».

Но в глубине души, там, куда не доходил свет его уверенности, шевелился крошечный, холодный червь сомнения. А что, если Рёрик прав? Что если некоторые двери открывать нельзя? Что если некоторые «жертвы» уже не жертвы, а проводники чего-то такого, против чего его дар, его понимание, его вся философия – бессильны?

Он отогнал эту мысль. Отогнал, как всегда, тёплой волной уверенности в себе.

За окном Рёрик с силой провёл точильным камнем по лезвию. Скрип стали был резким, злым, похожим на крик.

Спокойствие треснуло.

ЧАСТЬ 2: ЛОВУШКА ДЛЯ ОРАКУЛА

Глава 8: Весть от целителя

Ворон вернулся на двенадцатый день. Не утром и не вечером – в тот странный, подвешенный час перед сумерками, когда тени длинны и не принадлежат ни дню, ни ночи. Он появился в дверях главного дома так, словно всегда там стоял – не было ни звука шагов, ни скрипа половиц. Просто возник, запылённый и недвижимый, как изваяние.

Яромир сидел за столом с Элианом, разбирая последние записи учёного о возможных магических зависимостях «состояния покоя». Гордий в углу трудился над новой шпаклёвкой, методично перетирая комки. Рёрик отсутствовал – с тех пор как Яромир объявил о своём решении, он проводил всё время на своём валуне или в лесу, возвращаясь только чтобы поспать и снова уйти. Его молчание было громче любого крика.

Ворон не сказал «я вернулся». Он положил на стол перед Яромиром не свёрток с картами, не отчёт, а предмет.

Это был футляр. Небольшой, из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, с инкрустацией из перламутра, образующей простой, но безупречный узор – расходящиеся круги на воде. Работа тончайшая, не местная. Дорогая. Бессмысленно дорогая для простого послания.

Яромир замер. Его дар, всегда настроенный на живую эмоцию, наткнулся на предмет и отскочил. Футляр был пуст. Не в буквальном смысле – в нём явно что-то лежало. Но он не нёс на себе ни отпечатка руки мастера, ни трепета дарителя, ни даже обычной, бытовой энергетики использования. Он был стерилен. Как хирургический инструмент.

– Что это? – тихо спросил Яромир.

– Послание, – ответил Ворон своим ровным, лишённым тембра голосом. – Для вас. Лично. Передано через третьи руки на границе «Приюта». С условием: вскрыть только вам. Сказали, ты поймёшь.

Элиан протянул руку, но не дотронулся – лишь провёл пальцем в сантиметре от поверхности, как бы считывая.

– Самшит. Возраст – не менее ста лет. Обработка… безупречна. Дороже, чем дом среднего горожанина. Не послание – демонстрация.

Гордий, не отрываясь от своей пасты, бросил:

– Выброс ресурсов. Показуха. Чтобы впечатлить деревенщин.

Яромир не слушал. Он смотрел на футляр. И чувствовал, как внутри него что-то сжимается – не страх, а нечто более сложное. Вызов. Интеллектуальный, персональный, тонкий.

Он нажал на скрытую защёлку. Крышка отскочила беззвучно.

Внутри, на тёмно-синем бархате, лежал свиток. Не пергаментный, а из тончайшей, почти прозрачной бумаги, которую делают на далёком юге. Она была свёрнута и перевязана шёлковым шнурком цвета увядшей розы.

И язык… Язык был старо-книжным. Той самой архаичной формой родового наречия, которой пользовались в семейной библиотеке Болеслава. Языком, на котором были написаны учебники Яромира из детства, философские трактаты его деда, любовные письма матери, которые он случайно нашёл и тайком прочёл. Языком его самого сокровенного, давно похороненного прошлого.

Он развернул свиток. Почерк был каллиграфическим, изысканным, но без вычурности. Каждая буква – уверенная, законченная.

«Младшему брату, что смотрит в мир сквозь призму страданий – привет.

Говорят, ты построил дом там, где гора плачет. Построил не из страха, а из сочувствия. Редкая черта. Достойная уважения и… сожаления.

Я вижу твой путь. Вижу, как ты собираешь осколки разбитых душ и пытаешься сложить из них новую мозаику, где каждому осколку найдётся место. Труд благородный. И безнадёжный. Ибо осколки остаются осколками – их края режут руки того, кто держит, и ранят тех, кто оказывается рядом.

Ты называешь это пониманием. Я называю это продлением агонии.

Мой путь иной. Я не собираю осколки. Я плавлю стекло заново, создавая форму, лишённую острых краев. Форму, которая не ранит. Которая даёт покой.

Мы оба видим боль мира, брат. Но ты предлагаешь научиться жить с ножом в груди. Я предлагаю аккуратно извлечь нож. Что милосерднее?

Твой дом – интересный эксперимент. Но эксперименты имеют свойство заканчиваться. Когда твои люди устанут от постоянной борьбы с собственными шрамами… дверь в Приют будет открыта. Для них. И для тебя.

Ибо я вижу и твою усталость. Она звенит в каждом твоём решении, как трещина в хрустальном бокале. Ты считаешь её долгом. Я вижу в ней медленное самоубийство.

P.S. Не утруждай Ворона дальнейшими вылазками. Всё, что ты хотел узнать, – в этом письме. Остальное ты не поймёшь, пока не примешь простую истину: сострадание, которое не ведёт к покою, есть форма жестокости.

С надеждой на твоё прозрение,

Велегор.»

Яромир дочитал. Рука, державшая бумагу, не дрожала. Но внутри всё застыло. Это было не послание врага. Это было… признание. Признание от равного. От кого-то, кто видел ту же боль, что и он, но пришёл к иному выводу. В словах не было ни угрозы, ни насмешки. Была холодная, безжалостная логика и… сожаление. Сожаление о нём, Яромире, как о заблудшем, но талантливом собрате.

Он поднял глаза. Элиан смотрел на него с острым, научным интересом. Гордий перестал мешать шпаклёвку. Ворон стоял неподвижно, но его взгляд был пристальным, оценивающим.

– Что там? – спросил Элиан.

Яромир медленно свернул свиток. Шёлковый шнурок обвился вокруг него сам собой, будто живой.

– Приглашение к диалогу, – сказал он. Голос прозвучал странно ровно в его собственных ушах. – Он называет меня «младшим братом».

Гордий фыркнул.

– Ласково. Сначала вежливость, потом – нож в спину. Старая тактика.

– Нет, – покачал головой Яромир. – Не тактика. Он… он видит. Понимает мою мотивацию. И считает её ошибочной. Он предлагает обсудить.

– Обсудить что? – раздался хриплый голос из дверного проёма.

Рёрик стоял на пороге. На плече он нёс тушку зайца – видимо, только что вернулся с охоты. Но глаза его были не на добыче, а на футляре на столе, на свитке в руке Яромира. В них вспыхнуло то самое старое, дикое пламя – пламя воина, почуявшего врага.

– Он предлагает обсудить, – повторил Яромир, поворачиваясь к нему, – наши методы. Его и мои. Он считает, что мы оба пытаемся лечить боль, но я делаю это неправильно.

Рёрик шагнул в комнату, швырнул зайца на пол у очага. Звук был громким, грубым, нарушающим тишину.

– И ты веришь этому? Ты веришь, что тот, кто превращает людей в овощи, хочет «обсудить»? Он кормит тебя лестью, Яромир! «Младший брат»… чтобы ты распустил нюни и полез в пасть к волку, думая, что это овечка!

– Он не льстит, – холодно возразил Элиан. – Он проводит точную аналогию. Признаёт достижения и указывает на изъяны в методологии. Это уровень дискуссии, недоступный для… воинского менталитета.

Рёрик повернулся к нему, и по комнате будто пронёсся порыв ледяного ветра.

– А твой «менталитет» готов обсуждать, как лучше выпотрошить нашу Гавань изнутри? Отлично. Обсуждайте. А я пойду и принесу его голову, чтобы у вас был предмет для дискуссии.

– Рёрик! – голос Яромира прозвучал резко, с непривычной властностью. – Хватит. Мы не будем решать это силой. Он не нападает. Он говорит. И если мы откажемся от разговора только потому, что его философия нам отвратительна, мы сами превратимся в догматиков. В таких, как Болеслав! Мы должны быть лучше!

– Лучше? – Рёрик заговорил тихо, но каждое слово было как удар топора по дубу. – Ты говоришь о догмах? А что твоя вера в то, что любой диалог продуктивен? Что любое «понимание» может всё исправить? Это не догма? Он ударил тебя по самому больному, Яромир. По твоей гордыне. По твоей уверенности, что ты всё видишь и всё можешь исцелить. И ты клюнул. Потому что он первый признал тебя равным. И тебе это понравилось.

Яромир встал. Лицо его побелело.

– Это не гордыня. Это разум. Нельзя победить идею, не поняв её. Если мы просто захлопнем ворота и начнём точить мечи, мы проиграем. Потому что он будет брать наших людей не силой, а убеждением. А против убеждения меч бессилен.

– Значит, надо убеждать раньше и жёстче! – взорвался Рёрик. – Не ждать, пока он придёт со своей отравленной конфетой! Твой дар, твоё «видение» – они должны увидеть его первым и показать всем, что под гладкой скорлупой – гниль!

– А если там не гниль? – вдруг спросил Элиан. Все повернулись к нему. Учёный снял очки, протёр их. – А если там… действительно покой? Мир без страданий, который он предлагает? Что, если он прав в своей критике? Что, если наша сложность, наша боль – действительно ненужное усложнение? Я изучаю его метод по крупицам. Он… последователен. Логичен. С точки зрения чистой утилизации страдания – эффективен.

В комнате повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Элиан, их Разум, сомневался. Не из страха. Из интеллектуальной честности. Это было страшнее ярости Рёрика.

Яромир сжал свиток в руке. Бумага хрустнула.

– Вот поэтому мы и должны говорить, – сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, непоколебимая уверенность, которая когда-то собрала их всех. – Чтобы развеять сомнения. Чтобы доказать – себе и другим, – что наш путь, путь жизни со всей её болью и радостью, – единственно верный. Если мы в него сами не верим до конца, мы уже проиграли.

Он посмотрел на Ворона.

– Мы ответим?

Ворон медленно кивнул.

– Он ждёт ответа. Через те же каналы.

– Хорошо. Я отвечу. Приму его приглашение к диалогу. Но на своих условиях. На нейтральной территории.

Рёрик издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Он посмотрел на Яромира не с ненавистью. С жалостью. С тем же сожалением, что было в письме Велегора, но вывернутым наизнанку.

– Значит, твой дар тебя ослепил, – прошептал он. – Хорошо. Но когда рванёт – а он рванёт – я буду тушить пожар. А не спасать тебя.

Он развернулся и ушёл. На этот раз – не хлопнув дверью. Он закрыл её тихо, аккуратно, с той самой страшной, окончательной вежливостью, которая хуже любого крика.

Яромир остался стоять со свитком в руке. Бархатный футляр лежал на столе, отражая в своей гладкой поверхности искажённые лица тех, кто остался. Элиан задумчиво смотрел в пустоту. Гордий снова взялся за шпаклёвку, но движения его были резкими, рвущими. Ворон стоял, как тень.

А Яромир смотрел на тонкую, почти невесомую бумагу в своей руке. На язык детства. На признание «младшему брату». И чувствовал не страх, а странное, щемящее волнение. Вызов был брошен. И он, архитектор доверия, верил, что может выиграть эту битву не силой, а словом. Пониманием.

Он не видел, как Ворон, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. Не с осуждением. С холодной, профессиональной констатацией факта, которую разведчик видит первым: цель приняла приманку. Ловушка захлопывается.

Первая трещина в авторитете была не снаружи. Она прошла внутри, по самой прочной его уверенности – уверенности в том, что он видит истинную суть вещей.