Холодное окно

Михаил Кот

Холодное окно

Стекло купе было холодным, как взгляд жены в тот последний вечер. Максим прислонился к нему лбом, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. За окном мелькали, стираясь в серую полосу, поля, леса, чужие города. Его мир – мир совместных планов, запаха её волос на подушке и глупой фарфоровой совы, привезённой из первого путешествия, – разлетелся на осколки вчерашним утром. Он сбегал. Без цели. Просто взял билет на первый попавшийся поезд, уходящий как можно дальше. От воспоминаний. От себя.

В купе вошла она, когда состав уже трогался. Лёгкий шум, звук колеса чемодана по полу, запах дождя и чегото цветочного, но не сладкого – горьковатого, как полынь.

– Место свободно? – голос был низким, немного хрипловатым, будто от долгого молчания.

Максим лишь кивнул, не отрываясь от окна. Он не хотел разговоров. Не хотел видеть. Но её присутствие ощущалось кожей -тихое, спокойное, заполняющее пространство купе не суетой, а молчаливой завершённостью. Он украдкой взглянул. Она раскладывала вещи, движения плавные, экономичные. Тёмные волосы, собранные в небрежный узел, открывали длинную линию шеи. Простая серая футболка, джинсы. Ничего лишнего.

Ночь опустилась за окном, превратив стекло в чёрное зеркало. Максим видел в нём её отражение. Она читала книгу, пальцы медленно перелистывали страницы. Он ловил себя на том, что следит за движением её руки, за изгибом запястья. Это было первое, что отвлекло его от внутренней карусели из гнева и отчаяния. Простое человеческое движение. Красивое.

– Вам очень плохо, – сказала она внезапно, не поднимая глаз от книги. Это не был вопрос.

Максим вздрогнул.

– Похоже на то?

– Похоже. Вас будто вывернули наизнанку, а потом бросили на мороз. Всё застыло, и только внутри – рваная рана.

Он обернулся и встретил её взгляд. Карие, почти чёрные глаза смотрели прямо, без жалости, но с пониманием, которое обжигало сильнее сочувствия.

– Жена, – хрипло выдавил он, удивляясь, что говорит об этом с незнакомкой.

– Я знаю, – она отложила книгу. – Меня зовут Вера.

Они не говорили больше о предательстве. Говорили о книгах, которые она читала, о городах за окном, о вкусе слишком крепкого чая. Её слова были как тёплые камни, которые она небрежно бросала в ледяное озеро его молчания. И лёд начинал трещать.

Под утро, когда поезд нырнул в длинный тоннель, свет в купе погас. В густой, непроглядной темноте звуки обострились. Дыхание. Скрежет колёс. Его собственное сердцебиение.

– Боишься темноты? – её шёпот был совсем рядом.

– Нет. Боюсь света. Он всё показывает слишком ясно.

Её пальцы в темноте нашли его руку, лежащую на столике. Лёгкое, вопрошающее прикосновение. Он не отдёрнул ладонь. Наоборот, развернул её и впустил её пальцы в свою. Это был первый мостик, перекинутый через пропасть одиночества. Кожа к коже. Тепло к холоду. Они сидели так, пока не вспыхнул свет. И не отпустили руки.