Олигарх. В его цепях

Бетти Алая

Олигарх. В его цепях

Глава 1

Злата

Ладони слипаются от пота.

Судорожно сжимаю поднос, стараясь не смотреть на роскошные платья и дорогие костюмы. Здесь, в «Элизиуме», каждый вечер – испытание.

Я работаю в этом ресторане, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Учеба в Суриковском институте выжимает все соки, но приходится подрабатывать.

С родителями у меня… непростые отношения. Денег я у них не возьму. Потому что они презирают мою мечту стать художницей. Приходится справляться самой.

Шёпот, смех, звон хрусталя – всё это напоминает мне, что я здесь чужая. Чужая в своём дешёвом чёрном платье, в стоптанных балетках и с мечтой, которая кажется такой наивной среди этого блеска.

И такой далекой.

– Цветкова! Стол номер пять, новый заказ. Domaine de la Romanée-Conti, 1999. Не урони, оно стоит, как твоя годовая зарплата! Соберись!

Сердце колотится где-то в висках.

Я киваю управляющему, чувствуя, как подкашиваются ноги. Бутылка в руках кажется живой, готовой вот-вот выскользнуть.

Я делаю глубокий вдох и двигаюсь между столиков, повторяя про себя: «Только не уронить. Только не опозориться».

И тут я вижу его.

Он сидит вполоборота, его массивное кресло словно трон.

Широкие плечи в идеально сидящем тёмно-сером костюме, пронзительные холодные изумрудные глаза, изучающие винное меню. Этот мужчина излучает такую уверенную, спокойную силу, что воздух вокруг него кажется гуще.

Рядом с ним ослепительная блондинка, стройная, длинноногая. Она что-то говорит ему, томно касаясь его руки. Он слушает её с ленивой полуулыбкой, и мне почему-то кажется, что ему с ней скучно.

Замираю завороженная. Он невероятно красив. Я бы нарисовала его…

Мужчина поднимает взгляд.

Его глаза – зеленые, холодные, встречаются с моими. В них нет ни любопытства, ни интереса. Лишь быстрая, безразличная оценка. Так смотрят на предмет интерьера.

Ну да, конечно… вздыхаю.

И тут совершаю роковую ошибку.

Каблук предательски скользит по идеально полированному мрамору.

Мир замирает, дальше все словно в замедленной съемке.

Поднос вылетает из рук, бутылка описывает в воздухе трагическую дугу, и алое бургундское обрушивается на гостя. На его безупречный костюм, белоснежную рубашку.

Повисает тишина.

Я застываю, глядя на багровое пятно, растекающееся на его груди. Пахнет дорогим вином и тотальной катастрофой. Мне конец! Или уволят, или прибьют прямо тут!

– Боже мой! – визгливо вскрикивает блондинка, отскакивая, будто я пролила кислоту. – Что это за неуклюжая корова?! Антон! Немедленно уволить эту девчонку! Наберут по объявлению!

Управляющий Антон уже тут, бледный, с испариной на лбу. Он хватает меня за локоть, его пальцы впиваются в кожу.

– Мне… мне так жаль, я не знаю, как это… – пытаюсь вымолвить что-то, но язык не слушается.

– Виктор Александрович, приношу миллион извинений! Это чудовищная халатность! Она будет немедленно уволена! Разумеется, ресторан компенсирует…

Все смотрят на него. На Виктора Львова.

Он медленно, с какой-то хищной грацией поднимается. Тёмная влажная ткань обтягивает его мощный торс.

Он не смотрит на пятно.

Он смотрит на меня.

Его взгляд тяжёлый, пронизывающий. Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Во рту пересыхает. Жуть какая!

– Успокойся, Антон, – его голос низкий, бархатный, но в нём сталь. Он звучит тихо, но его слышит весь зал. – Отпусти её.

Его спутница фыркает. Управляющий замирает с открытым ртом.

Виктор Львов делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. От него пахнет не только вином. Пахнет дорогим парфюмом, властью и опасностью.

– Как вас зовут? – спрашивает он.

Я пытаюсь сглотнуть ком в горле.

– З-Злата.

– Злата, – произносит моё имя, и оно звучит как-то по-новому, словно Львов пробует его на вкус. – Вы знаете, сколько стоит это вино? А этот костюм?

Я молча качаю головой, чувствуя, как горят щёки. Хочу провалиться сквозь землю.

– Сумма, Злата, превышает ваш годовой заработок. Возможно, даже два или три.

В его холодных изумрудных глазах вспыхивает какой-то странный огонёк. Он видит мой ужас, моё унижение, и ему, кажется, это… интересно. Судорожно сглатываю.

– Увольнение – слишком простое наказание. Слишком лёгкий выход. У меня есть идея поинтереснее.

Он протягивает мне свой телефон. Чёрный, холодный, без единой царапины. Совершенно простой, без изысков.

– Занесите ваш адрес моему водителю, – его тон не терпит возражений. Это приказ. – Завтра в восемь утра вы приступаете к работе. На меня. Для покрытия долга. Не опоздайте. Я очень ценю пунктуальность.

Мир сужается до точки.

До этого телефона в его руке.

До его изумрудных глаз, в которых нет ни капли сомнения.

Всё во мне кричит «нет». Бежать. Защищаться.

Но я знаю, что он прав. Я никогда не смогу заплатить ему. И я вижу в его взгляде нечто, что говорит: бежать бесполезно.

Дрожащей рукой беру телефон. Его пальцы едва касаются моих, и по телу пробегает электрический разряд – смесь страха и чего-то ещё, тёплого и запретного.

– Хорошо, – выдыхаю, ненавидя себя за эту слабость.

Он едва заметно кивает, и в уголках его губ играет тень улыбки. Он уже отворачивается, снова становясь недосягаемым.

А я стою с его телефоном в руке, понимая, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». И что «после» начинается завтра в восемь утра.

Глава 2

Злата

Ровно в восемь чёрный лимузин забирает меня от обшарпанного подъезда моего общежития.

Я почти не спала. Всю ночь мне снились его глаза. Холодные изумрудные. Решающие мою судьбу одним взглядом.

Мы едем в полной тишине. Водитель, суровый мужчина с каменным лицом, не произносит ни слова.

Я сжимаю потрепанную сумку с парой сменных вещей, чувствуя себя заключённой, которую везут на казнь.

Город за окном меняется: сначала серые спальные районы, потом сияющие небоскрёбы делового центра. Чем ближе мы к цели, тем сильнее сжимается желудок.

Машина останавливается у самого высокого здания, того, что называют «Иглой». Меня провожают к лифту из полированной латуни и тёмного стекла. Водитель прикладывает ключ-карту, и мы молча несёмся вверх. Так высоко, что закладывает уши.

Двери открываются беззвучно.

Я замираю на пороге, и дыхание перехватывает.

Это не квартира. Это… пространство. Огромное, залитое светом от пола до потолка из панорамных окон.

Под ногами идеальный гладкий мрамор, на стенах огромные полотна в стиле абстрактного экспрессионизма, которые, я уверена, стоят больше, чем всё наше общежитие.

Воздух холодный, стерильный, пахнет деньгами и одиночеством.

Полная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом города где-то далеко внизу.

– Нравится?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Он стоит в другом конце зала, прислонившись к массивной бетонной колонне. Виктор Львов.

В чёрных спортивных брюках и простой футболке, обтягивающей рельеф его торса. Он выглядит более расслабленным, более… домашним. И от этого ещё опаснее.

– Это очень… впечатляет, – выдавливаю я, ненавидя робость в своём голосе.

Львов усмехается коротко и сухо и делает несколько шагов в мою сторону. Его холодный взгляд скользит по моим дешевым джинсам и старой водолазке.

Я чувствую себя грязной и не на своём месте.

– Это не должно нравиться. Это должно функционировать. Как и вы с сегодняшнего дня.

Прежде чем успеваю что-то ответить, из-за его спины появляется тень. Огромная, молчаливая.

Отшатываюсь, хватая ртом воздух. Это самый большой пёс, которого я видела в жизни. Чёрный мастиф с мощной грудью и умными пронзительными глазами. Он смотрит на меня без страха, без интереса. Просто изучает.

– Не бойтесь. Это Граф. Он не кусается… если я не прикажу, – голос Виктора звучит спокойно, но в последних словах лёгкая зловещая насмешка. – Познакомьтесь. Вы будете видеться часто.

Я медленно протягиваю дрожащие пальцы. Пёс обнюхивает их, его мокрый нос касается кожи. Он не рычит, не виляет хвостом. Просто принимает мой запах к сведению и отходит обратно к ноге хозяина. Сторожевая тень.

– Итак, правила, Злата, – Виктор скрещивает руки на груди, и его бицепсы напрягаются. – Их немного, и они просты. Нарушать их нельзя.

Он делает паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов.

– Первое: беспрекословное подчинение. Всё, что я говорю – закон. Вопросы не приветствуются. Второе: никаких личных границ. Ваше время, ваше тело, ваше внимание принадлежат мне. Пока вы здесь, вы моя собственность. Третье: ваш долг… пересмотрен. С учётом процентов и моих моральных издержек вам придётся отрабатывать его достаточно долго. Надеюсь, вы к этому готовы?

Его тон холодный, деловой. Он говорит о моей жизни как о сделке по поглощению компании.

– Вы не можете просто… купить меня, – срывается с моих губ шёпот, полный отчаяния.

Львов подходит ко мне вплотную. От него пахнет дорогим мылом и свежезаваренным кофе. Он так высок, что мне приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться с его изумрудными глазами.

– Я не покупаю вас, Злата. Я всего лишь взыскиваю то, что мне причитается. Вы совершили ошибку. Я её исправляю. Вам это не нравится? – Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание опаляет мою кожу. – Двери лифта открыты. Вы можете уйти. Прямо сейчас.

Сердце бешено колотится. Я смотрю на него, потом на лифт. На свободу. Но знаю, что это ложный выбор. Ловушка.

– А мой долг? – спрашиваю, уже зная ответ.

– Останется при вас. И я найду способ его взыскать. Поверьте, есть способы… гораздо менее приятные, чем эта «золотая клетка», – обводит рукой просторный пентхаус.

Опускаю глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы бессилия. Я в ловушке. Блестящей, роскошной, но абсолютной.

– Я остаюсь, – произношу, ненавидя себя за эти слова.

– Умная девочка, – в голосе Виктора звучит удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол. – Теперь работа. Пройдёмте.

Он ведёт меня по длинному коридору и открывает дверь. Это гардеробная. Она размером с мою комнату в общаге. Сотни костюмов, рубашек, аксессуаров разложены в идеальном порядке.

– Ваша первая задача разобрать это, – Виктор указывает на стеллаж с тёмными костюмами. – Всё нужно пересмотреть, перевесить, переложить. Отдельно отобрать то, что нуждается в чистке. Я не терплю беспорядка в своих вещах.

Олигарх разворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается.

– Одно, последнее правило, Злата. Ничего не трогать, что не входит в ваши обязанности. Ничего не брать. Ни в какие комнаты не входить без разрешения. Я ценю своё уединение. Нарушите – будете иметь дело с Графом. Он прекрасный сторож.

Львов уходит, оставляя меня одной в середине этой огромной безмолвной комнаты. Закрываю глаза, пытаясь сдержать рыдания.

Я ненавижу его!

Ненавижу его власть, спокойную уверенность. То, как он сломал мою жизнь за один вечер.

Сжав кулаки, подхожу к стеллажу и с яростью начинаю срывать костюмы. Дорогая шерсть буквально жжёт пальцы.

Ненавижу каждый сантиметр этой ткани, каждый намёк на его присутствие!

Я засовываю руку в карман одного из пиджаков, чтобы вывернуть его, и мои пальцы натыкаются на что-то твёрдое.

Хм! Достаю потрёпанную чёрно-белую фотографию. На ней улыбающаяся девушка с тёмными волосами и глазами, полными жизни. Она выглядит так… беззаботно. И сломанную детскую заколку в виде бабочки. Дешёвая пластмассовая, какая бывает в «Детском мире».

Чей это портрет? И что делает эта детская вещь в кармане его безупречного костюма?

Глава 3

Злата

Сую фото и заколку в карман своих джинсов, чувствуя странное жжение на коже. Это будет моя маленькая тайна. Крошечный протест против его всевластия. Я же имею на это право, правда?

Заканчиваю с гардеробом. Откладываю ношенные костюмы отдельно, чтобы сдать в чистку.

Львов возвращается. Бегло проводит рукой по вешалкам, проверяя мою работу. Его лицо бесстрастно.

– Вы справились, хорошо. Теперь кухня. Полы нужно вымыть.

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Полы? Но здесь же… весь этот мрамор…

– Вы видите здесь горничных? – его голос становится тихим и опасным. – Я купил ваше время. И ваши руки. В том числе и для мытья полов. Имеете что-то против?

Что-то во мне обрывается. Усталость, унижение, ярость – всё это поднимается комом в горле.

– Я не ваша рабыня, – говорю, и голос дрожит от ненависти. – Вы… вы тиран! Вы купили не меня, вы купили мой долг! И я его отработаю. Но не буду ползать перед вами на коленях!

Воздух застывает. Львов медленно поворачивается ко мне. Его глаза, до этого холодные, теперь пылают.

Он делает один шаг. Другой. И вот Виктор уже передо мной. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

– Что ты сказала? – шипит и впервые обращается ко мне на «ты». Это звучит интимно и ужасающе.

Я отступаю, но Львов хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы жгут кожу. Страшно, божечки!

– Повтори. Назови меня тираном ещё раз. Давай, девочка.

Я молчу, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. Страх сковывает горло. Становится тяжело дышать.

– Ты думаешь, что гордая? – его голос низкий, обжигающий шёпот. – У тебя нет ничего. Ни денег, ни положения, ни даже права говорить со мной в таком тоне. Всё, что у тебя есть сейчас – это моё терпение. И оно на исходе.

Виктор отпускает меня так резко, что я едва удерживаю равновесие. Пошатываюсь, обнимаю себя руками.

– Гостиная. Мраморный пол. Вон там чулан, возьмешь ведро и тряпку. И да, Злата… ты будешь мыть его вручную. На коленях. Чтобы, наконец, поняла своё место.

Во мне всё замирает. Это уже не просто унижение. Это надругательство. Я не могу принять это… не могу!

– Я не буду, – выдыхаю.

– Будешь. Или твой долг увеличится ровно в два раза. Выбирай. Либо гордость, либо свобода. Когда-нибудь.

Я ненавижу его!

Ненавижу его больше, чем кого-либо в своей жизни. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.

Молча иду в чулан и беру ведро и тряпку. Холодная вода, едкий запах моющего средства.

Я опускаюсь на колени. Каждый мускул в теле кричит от протеста.

Окунаю тряпку в воду и провожу по идеально гладкому холодному камню.

Львов наблюдает за мной, прислонившись к косяку двери со скрещенными на груди руками.

Ему нравится это.

Нравится видеть, как он ломает меня.

Тру пол, пока пальцы не начинают неметь от холода, а спина гореть огнём. Я чувствую его взгляд на себе.

Пристальный, неотрывный.

Мне кажется, я сойду с ума от этого унижения.

От осознания, что он видит меня вот такой сломленной, на коленях у его ног.

Проходят часы. Свет за окнами гаснет, зажигаются огни города. Я всё тру и тру, смывая с камня невидимую грязь и свои тихие злые слёзы, которые, наконец, прорываются и капают на мрамор.

Когда заканчиваю, я едва могу разогнуться.

Всё тело ноет.

Доползаю до угла гостиной, прислоняюсь спиной к холодной стене, прячу лицо в коленях и даю волю рыданиям.

Я так устала!

Никому не нужная, одинокая.

Так сильно ненавижу своего тюремщика.

Я не слышу, как кто-то приближается. Сначала чувствую лишь тёплое тяжёлое дыхание у своего колена. Потом грубоватую шерсть.

Поднимаю заплаканное лицо. Передо мной сидит Граф.

Пес кладет огромную голову на мои колени, а умные глаза смотрят без злобы. Просто… понимающе.

Он тихо поскуливает и тыкается мокрым носом в мою ладонь.

Я не могу сдержаться. Обнимаю массивную шею. Зарываюсь лицом в его шерсть и плачу. От боли, обиды, страха.

А пес сидит неподвижно, принимая моё горе, как будто это его работа.

Я не вижу, как из темноты коридора за нами наблюдает Виктор.

Стоит в тени, безмолвный, как его же пентхаус.

Не вижу, как его суровое, неумолимое лицо смягчается.

Как в его глазах исчезает гнев и появляется что-то другое… похожее на растерянность.

На сожаление.

Львов смотрит, как его грозный сторож, верный пёс, который никого не подпускает близко, утешает плачущую девчонку.

И олигарх стоит так несколько долгих минут, прежде чем бесшумно раствориться в темноте.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Открываю глаза – лежу на мягкой постели, накрытая пледом. Граф свернулся калачиком у моих ног.

Поднимаю голову. Рядом со мной на тумбочке стоит чашка с дымящимся ароматным кофе. И… коробка. Большая, деревянная.

Я открываю её. Внутри дорогие масляные краски. Те самые, о которых я мечтала, проходя мимо художественного магазина, но никогда не могла себе позволить. А еще кисти.

Настоящий холст.

Сердце замирает. Я не понимаю. Откуда он знает?!

Скатываюсь с постели, бегу в коридор. Граф следует за мной.

Из кабинета выходит Львов. Одетый для работы, безупречный и холодный. Он бросает на меня беглый взгляд.

– Чтобы меньше отвлекалась на ерунду, тебе же нужно учиться, – бросает безразличным тоном и направляется к лифту.

Но, прежде чем двери лифта закрываются, наши взгляды встречаются.

И на долю секунды, всего на одно мгновение, в его изумрудных глазах я вижу не тирана.

А того самого мужчину, который наблюдал за мной из темноты…

Глава 4

Злата

Дверь лифта закрывается за его спиной с тихим шипящим звуком. Я остаюсь стоять посреди этого безумно огромного холодного пространства, сжимая в руке дорогую чашку.

От кофе поднимается ароматный пар, но внутри у меня лед.

Откуда Львов знает? Про учебу? Про краски? Это же не случайность. Он… он что, следил за мной еще до ресторана?

Мысли путаются, сердце падает в пятки. Я ставлю чашку на тумбочку, обнимаю себя за плечи. Мне страшно!

Такой человек, как Виктор, не делает ничего просто так. Я для него не просто случайная должница.

И это пугает куда сильнее.

Граф тычется мокрым носом в мою ногу, напоминая о себе. Я машинально чешу его за ухом, ища хоть каплю успокоения в этом монстре, который вдруг стал моим единственным другом.

Иду в гостиную, и взгляд падает на несколько матовых бумажных пакетов, аккуратно расставленных у дивана. Вечером их тут не было.

Подхожу, заглядываю внутрь. Одежда: джинсы, свитера, брюки, пара платьев-футляр.

Но ткань… от одного прикосновения к ней я понимаю – это не мои дешевые тряпки с распродажи. Это что-то дорогое. И все моего размера. Точь-в-точь.

По спине бегут мурашки. Это уже не просто наблюдение. Это… тотальный контроль.

Он знает мой размер одежды.

Он знает всё.

Нет! Нет-нет-нет!

Я отшатываюсь от пакетов, как от огня. Затем осматриваю себя. Дешевая одежда. Но это моя броня.

Моя реальность. Не его.

Спускаюсь вниз, к лифту. Водитель, тот самый каменный мужчина, уже ждет. Его взгляд, холодный, оценивающий, скользит по моей одежде.

– Мне нужно в институт, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мужчина не реагирует.

– Вам необходимо переодеться, – произносит ровным, лишенным эмоций голосом. – Это приказ Виктора Александровича.

Кровь бросается в лицо. Даже его прислуга меняет мою жизнь по его щелчку.

– Я поеду в том, в чем хочу.

– В таком виде вы не поедете в институт. И возьмите с собой новые материалы, – он намекает на коробку с холстом и красками, которые все еще в гостевой спальне олигарха Львова.

Во мне все закипает. Я хочу кричать, спорить, рвать эту дорогую одежду. Но я вижу его глаза. Пустые.

Он просто исполнитель. И он не отступит.

Сжав зубы, ковыляю обратно, по пути хватая пакеты с одеждой. Запираюсь в гостевой спальне.

Срываю с себя одежду. Облачаюсь в новую: мягкие темные джинсы и серый кашемировый свитер. Тело тонет в нежной ткани, и мне от этого еще гаже.

Я не я. Я кукла, которую переодевают. Тащу коробку с материалами к лифту, водитель перехватывает ее и несет сам.

На парковке мы подходим к лимузину. Мужчина открывает дверь. Сажусь.

Молчание в салоне давит, как свинец. Таращусь в окно, но не вижу город. Я вижу свое отражение в стекле.

Чужое. Ухоженное. Дорогое.

В институте все как в замедленной съемке. Выхожу из лимузина, и на меня обрушивается тишина.

Потом шепот.

Десятки пар глаз прожигают насквозь. Я иду, опустив голову, чувствуя, как горят щеки. Хочу исчезнуть. Теперь в глазах однокурсников я выгляжу содержанкой или кем похуже.

– Цветкова? Это ты? – чей-то знакомый голос.

Ко мне подходят Алина и Катя, местные «принцессы». Их взгляды сканируют меня с ног до головы. В их глазах не насмешка, а… зависть? Непонимание?

– Боже, это же Loro Piana? – Алина касается рукава моего свитера. – Папа мне такой на день рождения хотел купить, но не смог достать. Откуда у тебя?

– Я… не знаю, – бормочу я, чувствуя панику. – Подарили.

– Кто? – Катя поднимает бровь. – Ты же вечно по комиссионкам шлялась. Или завела себе богатого папика?

Я молчу, не знаю, что сказать. Они переглядываются.

– Ладно, не хочешь, не говори. Пошли на пары, с нами посидишь.

Предложение дружить. То, о чем я втайне мечтала все первые курсы.

Сейчас оно вызывает только тошноту.

Они видят не меня.

Они видят свитер. Бренд. Отметку его денег на мне.

Весь день как во сне. Ко мне подходят, спрашивают, замечают. Я внезапная звезда. А мне от этого хуже.

Обратная дорога снова в тишине.

Возвращаюсь в пентхаус.

Он пуст. Тих. Холоден.

На моем телефоне новое сообщение с неизвестного номера.

Список дел. От Виктора.

Отвезти костюмы в химчистку (адрес приложен). Забрать голубые рубашки. Развесить в гардеробной.

Ничего унизительного. Обычная работа. От этого еще страннее.

Я справляюсь.

Вечером приезжает курьер с ужином. Изысканные блюда в контейнерах из того самого ресторана, где я работала.

Ирония горьким комком встает в горле.

Аппетита нет.

Ложусь спать. Граф устраивается в моих ногах. Странно. С ним мне… спокойнее.

Но ночью мне снится кошмар.

Отец. Его крик.

Ремень свистит в воздухе. Мои краски и мольберт переломаны и испорчены. И картина… я рисовала папу. Она догорает в камине.

Бегу, но ноги как ватные. Я падаю, и холодный паркет подо мной превращается в алую лужу вина, а из тьмы на меня смотрят зеленые глаза…

– Нет!

Я просыпаюсь с криком, вся в холодном поту. Сердце колотится, выпрыгнуть хочет. В горле пересохло. Темнота давит, густая, абсолютная.

Дверь в мою комнату бесшумно открывается.

Я вжимаюсь в подушки, охваченная животным страхом. На пороге высокая мощная фигура Львова.

Силуэт вырисовывается на фоне слабого света из коридора.

– Тебе плохо? – его голос низкий, без привычной стали. Простой. Почти человеческий.

Я не могу вымолвить ни слова, только качаю головой, сжимая одеяло в белых пальцах.

Он входит. Не спеша.

Садится на край моей кровати. Пружины прогибаются под его весом. От Виктора пахнет не кофе и не парфюмом.

Ночью. И чем-то еще… усталостью?

– Кошмар? – спрашивает.

Я киваю, все еще не в силах говорить.

Он смотрит на меня. В лунном свете, падающем из окна, его черты кажутся менее резкими.

– У Графа тоже бывают кошмары, – вдруг говорит Львов, и его слова повисают в тишине. – Его спасли из частного питомника. Там с ними… жестоко обращались. Иногда ночью он скулит, дергается во сне. Прошлое не отпускает просто так.