Георгин

Кирилл Бондаренко

Георгин

Неоновые вывески. Мне всегда казалось, будто они способны превратить даже самую ветхую и потрепанную забегаловку в нечто паляще броское и футуристичное. В них настолько ярко выражаются манящие глаз наглость и экспрессия, будто каждый, кто использует их для своих дешевых заведений, обращался прежде к «Учению о цвете» Гете.

Номер на верхнем этаже я выбрал лишь потому, что потолок его каждый вечер озаряет бесчисленное множество неоновых зеленых фотонов с ресторанной вывески напротив. Зеленый свет с детства создавал на моем языке приятное кислое покалывание. Этот выработанный рефлекс постоянно заставлял меня вечерами молча смотреть в потолок, медленно наслаждаясь каждым неоновым лучом, будто я английская борзая, смакующая угощение после собачьих бегов.

В эту ночь, лежа на кровати, глаза мои снова были сконцентрированы на неоновых отблесках, перебегающих по лопастям ржавеющего вентилятора. Переложив руку на грудь, я почувствовал, как дрожь моих сердцебиений пробежала по всему телу. Такт сердца и вентилятора постепенно стали созвучны. Тело, полностью сросшись с номером мотеля, будто начало производить собственную мелодию, которая временно захватила мои полусонные мысли. Слева от меня, отвернувшись в сторону окна, лежала спящая девушка. Ее настоящее имя не было известно никому в округе, только прозвище – Георгин, в честь розового цветка, который она носила у себя в волосах.

Крыша начала протекать из-за многочасового дождя. Звук падающих капель разрушил унисон, царящий в комнате. Пришлось идти за ведром в ванную. Ватные мышцы заставляли чувствовать себя живой мумией, выпавшей из удобного саркофага. Нашел в шкафу железную миску. Дождевые капли начали скапливаться на ее дне, с грохотом ударяясь о металлическое основание. Сел на кресло. Мой взгляд переместился на спящую Георгин. Одеяло перекрывало ее тело чуть выше поясницы. На спине виднелись небольшие капли пота. Кожа казалась бледной и холодной, но назвать ее болезненной не получалось. Вокруг хрупкой шеи аккуратно расплелись светлые волосы, которые отчетливее всего заявляли о европейском происхождении. Больше всего меня завлекали ее плечи. Только они способны в полной мере выразить всю нежность и элегантность, присущую женщине. Одним словом, со спины Георгин напоминала винтажную куклу. Звук ударяющихся капель прервал ее сон. Едва приоткрыв свои большие глаза, ярко-голубой оттенок которых создавал у меня во рту ощущение зефирного привкуса, Георгин сдвинула покрывало и предстала передо мной полностью обнаженной, напомнив образ Олимпии с одноименной картины. Она часто оставалась у меня переночевать, поскольку я был по сути единственным, кто не пользовался ее статусом проститутки. Когда Георгин набросила на голое тело свое черное шерстяное пальто, я жестом попросил ее вернуться на кровать. Легкие мешки под глазами делали ее похожей на Мэрилин Монро на закате карьеры, столь же жалобной и величественной одновременно. Взяв со стола фотоаппарат, лежащий между пепельницей и двухдневной чашкой кофе, я сделал несколько снимков в таком ракурсе, чтобы аккуратный силуэт, очерченный контурами пальто, создавал на фоне мятой белой простыни гипнотическую композицию. Когда за окном начался рассвет, застеливший неоновую вывеску, Георгин жестами поблагодарила меня за предоставленный ночлег и быстрым шагом удалилась из номера.

Языков друг друга мы не знали. Впрочем, вся ее жизнь была для меня сплошной витиеватой загадкой. По слухам, Георгин была французской иммигранткой, бежавшей из страны после убийства комиссара во времена Красного Мая. Для меня ее овитая тайнами молодость была, пожалуй, фундаментом наших платонических отношений. За фасадом роковой блондинки я искренне пытался разглядеть элементы обыденности и непринужденности, но искусный образ, сильнее всего проявляющийся в ее чарующей наготе, будто сам не хотел сепарироваться.

Остаток утра я провел за печатной машинкой. Пока мои коллеги забрасывали издательства многотомными романами, мне требовались пачка сигарет и три чашки кофе, чтобы выдать из себя один абзац, сплошь пронизанный пресными ребяческими фразами. Я искренне не хотел видеть в этом проявления творческого кризиса. Но промозглая рутина, погрузившая на плечи всю мою систему мышления, продолжала щедро одаривать раздражающим авторским застоем. Закурив слегка отсыревшую сигарету, я начал внимательно изучать сделанные снимки. Взгляд Георгин казался поникшим и загнанным. Слухи о ее французском прошлом выстроили в голове по-своему красочный образ: идущая на баррикады Георгин скандирует в толпе афоризмы времен первой республики. «Свобода, равенство, братство» – истошно кричат протестующие. Но проходят дни, и культурный гуманизм Сартра и Годара рассеивается в кровавых стычках, горящих машинах и, наконец, холодном теле комиссара, застреленного молодой и наивной студенткой. В спешке выкрав из родительского дома последние сбережения, Георгин бежит навстречу белому свету, оставив позади спекуляции о де Голле, Алжире и Вьетнаме. И вот, окончательно растеряв остатки юношеского максимализма, она вынуждена терпеть унизительные будни блудницы, находя утешение лишь в том, что служит оплотом моего проступающего вдохновения. Именно так я представлял себе Георгин – жертвой Красного мая, жалобной социалисткой, маргинальной музой и просто беспечной девушкой, глубоко затерявшейся внутри собственный свободы.