Когда погаснут огни

Элисон Форд

Когда погаснут огни

Пролог

Помню, как в детстве я замирала от гула, разносящегося по городу. Это было похоже на пронзительный крик. Мне нравилось смотреть с балкона, как машины проносились мимо, затем медленно входили в поворот, а потом резко набирали скорость.

Я знала, что в одной из этих машин сидел мой отец.

Его имя произносили с придыханием в паддоке, с восхищением в прессе, с гордостью дома. Я не всегда понимала, что это значит – быть дочерью чемпиона. Для меня он был просто папой, который пах машинным маслом и шампанским, который возвращался домой с синяками под глазами от усталости, но всегда – всегда – находил время поднять меня на руки и прошептать: «Моя девочка».

Монако в дни Гран-при превращалось в другой мир. Город, обычно источающий расслабленную роскошь, становился напряженным, электрическим. Яхты в гавани выстраивались как на парад. На улицах появлялись ограждения, трибуны, а привычные маршруты исчезали. Даже воздух менялся – он становился гуще от запаха резины, бензина и адреналина.

Мама говорила, что не может спать, пока идет гоночный уикенд. Я слышала, как она ходит ночами по квартире, как звенит лед в ее стакане со скотчем. Она никогда не приходила на гонки. «Не могу смотреть», – объясняла она, целуя меня в макушку.

Я не понимала её страха. Для меня гонки были праздником, магией, чудом скорости и мастерства. Отец был бессмертен в моих детских глазах. Он управлял машиной так, будто она была продолжением его тела, будто между ним и асфальтом существовала невидимая связь, понятная только им двоим.

Я не понимала ее страха. Для меня гонки были праздником, магией, чудом скорости и мастерства. Отец был бессмертен в моих детских глазах. Он управлял машиной так, будто она была продолжением его тела, будто между ним и асфальтом существовала невидимая связь, понятная только им двоим.

Бабушка – мать отца – всегда брала меня за руку, когда мы проходили через толпу к нашим местам. У нас были специальные пропуска – я до сих пор помню их тяжесть на шее, ламинированный пластик с надписью VIP. Я чувствовала себя особенной. Я была особенной. Я была дочерью Джона-Марка Ливингстона.

Механики сновали между гаражами, их комбинезоны были испачканы, лица сосредоточены. Журналисты с камерами и диктофонами охотились за цитатами. Модели и актрисы прогуливались в немыслимых туфлях по бетонному полу, улыбаясь фотографам.

А я искала глазами машину отца.

Помню, как он выходил уже в гоночном комбинезоне, и его взгляд сразу же находил меня в толпе. Он улыбался – не широко, не для камер, а только для меня. Одним уголком губ. И подмигивал.

Это была наша традиция. Наш секретный ритуал удачи.

Бабушка позволяла мне подойти, но ненадолго. «Пусть сосредоточится, Лорейн», – говорила она, но отец всегда успевал присесть на корточки, сравняться со мной по росту и прошептать что-то важное. А иногда просто: «Я люблю тебя, крошка».

Потом начиналась гонка, и мир сужался до рева двигателей, визга тормозов, комментариев диктора, которые терялись в общем шуме. Я вцеплялась в руку бабушки и не могла оторвать взгляд от трассы. Каждый поворот казался испытанием. Каждый обгон – победой. Каждый круг приближал отца к финишу или к опасности, и я ещё не знала, что между ними такая тонкая грань.

Помню его первую победу. Мне было шесть. Он поднялся на высшую ступень подиума, шампанское пенилось и брызгало во все стороны, гимн играл так громко, что у меня закладывало уши. Отец стоял там, в лучах солнца, с кубком над головой, и я знала – он лучший человек на свете.

«Это для тебя, Лори», – сказал он, и я поверила.

Все его победы были для меня.

Формула-1 тех лет не имела ничего общего с той Формулой, что мы знаем сейчас.

Это была другая эпоха. Дикая, романтичная, смертельно опасная. Машины были быстрее, чем системы безопасности. За два десятилетия произошло четыре фатальных аварии. Мне было одиннадцать, когда случился «самый чёрный день для автогонок».[1] Отец тогда уже ушёл из Формулы, но это всё равно оставило отпечаток в моём сердце. Ведь он так много рассказывал мне о Сенне и его противостоянии с Простом.

И все это принималось как неизбежность, как цена за право гнаться на пределе возможного.

Я помню болиды тех лет – угловатые, агрессивные, покрытые логотипами сигаретных брендов. Табачные компании правили паддоком, а их деньги пахли дымом и амбициями. В боксах курили все – механики, инженеры, сами гонщики между сессиями. Шампанское лилось рекой не только на подиуме, но и в моторхоумах: до гонки, после гонки, между гонками.

Это был мир мужчин, которые не боялись смерти. Или делали вид, что не боялись.

Отец любил те времена. «Настоящие гонки», – называл он их с ностальгией в голосе, когда годы спустя мы смотрели современные Гран-при. «Сейчас всё стало безопаснее, умнее. Но дух… Дух ушел».

Я не была уверена, что дух важнее жизни. Но я понимала, что он имел в виду.

Формула-1 конца восьмидесятых, начала девяностых была последним вздохом эры, когда герои были по-настоящему героями. Когда сесть за руль означало не просто карьеру, а вызов судьбе. Когда каждый старт был прыжком в неизвестность, а каждый финиш – маленьким чудом.

Мой отец выжил в той эпохе. Стал чемпионом. Вышел из неё целым, с кубками и шрамами, с титулами и воспоминаниями. А я росла в тени этой славы, впитывая мир автоспорта как воздух, как нечто естественное и неизбежное.

Но все же выбрала другой путь.

Но гонки остались во мне. Они никуда не делись.

Даже сейчас, когда я закрываю глаза, я слышу тот гул. Тот пронзительный крик двигателей, который разносился по Монако в жаркий майский день. Я вижу красно-белую машину, входящую в поворот у казино. Я чувствую руку бабушки в своей ладони. Я помню взгляд отца – сосредоточенный, решительный, бесстрашный.

И, может быть, именно поэтому, много лет спустя, когда я сама снова окажусь в центре мира гонок, я буду помнить ту простую истину, которую знали люди Формулы тех лет:

Скорость – это всегда сделка с судьбой. И расплата наступает тогда, когда ты меньше всего её ждёшь.

Глава 1

Абу-Даби. Яс Марина. Последняя гонка сезона

Я никогда не думала, что счастье может быть таким физически ощутимым. Оно разливалось в груди теплом, покалывало кончики пальцев, заставляло улыбаться без причины. Или с причиной. С очень важной причиной.

Я, наконец, приняла решение.

Лифт качнулся, унося меня к моему номеру на 6-м этаже отеля Yas Viceroy, и я смотрела на свое отражение в зеркальных дверях. Слегка растрепанные волосы, румянец на щеках – не от жары, а от волнения. Платье, которое я надела утром, уже не казалось достаточно хорошим для сегодняшнего вечера. Для того, что я собиралась сказать.

Гонка закончилась полтора часа назад. Трибуны опустели, но гул все еще стоял в ушах – или это было биение моего собственного сердца? Я видела финиш. Видела, как его машина пересекла финишную черту первой. Сезон закончился именно так, как должен был закончиться. Но была ли я рада этому? Конечно да – как иначе.

Но теперь начнётся что-то новое.

Лифт мягко остановился, двери беззвучно разошлись. Коридор отеля был пуст и прохладен, кондиционеры тихо жужжали, создавая контраст с дневной жарой Абу-Даби. Мои каблуки утопали в толстом ковре с геометрическим узором. Я прошла мимо нескольких дверей, достала карточку-ключ, и замок щелкнул с приятной мягкостью.

Номер встретил меня темнотой и прохладой. Я не стала включать верхний свет, только настольную лампу у кровати. Мягкое сияние разлилось по комнате, отразилось в огромных панорамных окнах, за которыми было уже темно. Где-то внизу, на трассе, еще продолжалась суета.

Я сбросила туфли и прошла босиком к ванной комнате. Включила свет над зеркалом и осмотрела себя. Макияж чуть потек от жары и эмоций. Волосы нужно было привести в порядок. Платье – определенно нужно другое платье.

Я выбрала то, что привезла специально для сегодняшнего вечера. Черное, с открытыми плечами. Элегантное, но не вызывающее. Я хотела выглядеть уверенной, но не агрессивной. Хотела, чтобы он увидел меня не как адвоката Лорейн Ливингстон, не как дочь Джона-Марка, не как часть сделки…

Я стянула дневное платье через голову, повесила его на плечики и на секунду замерла перед зеркалом в одном белье. Смотрела на свое отражение – тридцать пять лет, тело, которое я держала в форме, кожа, на которой ещё не было следов времени, но уже не было наивности юности. Я была взрослой женщиной. Я знала, что хотела и что делала.

Или мне так казалось.

Телефон вибрировал на тумбочке. Я не стала проверять. Сообщений было слишком много – поздравления, вопросы, просьбы о комментариях. Журналисты уже строчили заголовки. Соцсети взрывались. Но это могло подождать. Всё могло подождать до завтра.

Сегодня был только этот вечер. Только этот ужин. Только мы.

Я надела платье, застегнула молнию на боку, поправила ткань на бедрах. Подошло идеально. Я вернулась в ванную, смыла остатки макияжа, нанесла новый – легкий, естественный. Подвела глаза, накрасила губы нейтральным оттенком розового. Собрала волосы в низкий пучок, выпустив пару прядей у лица. Сбрызнула запястья духами – тонкий аромат жасмина и сандала.

Посмотрела на часы. Семь сорок. Ужин был назначен на восемь, в ресторане на крыше отеля. Приватный столик, который я забронировала неделю назад. Вид на трассу, на залив, на закат. Идеальное место для идеального вечера.

Я представила, как это будет. Как я скажу то, что хочу сказать. Как он посмотрит на меня. Что он ответит. Сердце забилось быстрее, и я улыбнулась своему отражению.

«Ты справишься, Лори», – прошептала я.

И в этот момент в дверь постучали.

Я вздрогнула. Это было неожиданно – слишком рано. Может, консьерж что-то принес? Или горничная? Хотя я вывесила табличку «Не беспокоить».

Стук повторился. Более настойчивый.

Я прошла к двери, посмотрела в глазок.

Отец.

Он стоял в коридоре, и одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы мое счастье дало трещину. Он выглядел… неправильно. Осунувшимся. Постаревшим. Его обычно спокойные глаза метались, челюсти были сжаты. Он больше не стучал, просто стоял и смотрел в камеру глазка, словно знал, что я смотрю на него.

Что-то случилось. Я открыла дверь.

– Пап?

Он вошел, не дожидаясь приглашения, и закрыл дверь за собой. Его движения были резкими, механическими. Он не смотрел на меня – смотрел куда-то сквозь меня, в пустоту за моей спиной.

– Пап, что…

– Лори. – Голос хриплый, будто его душили. – Лорейн, мне нужно… Я должен тебе сказать…

Тепло в груди резко пропало.

– Что случилось?

Я не дышала. Не моргала. Просто стояла и смотрела на отца, пытаясь понять смысл слов, которые не складывались в предложения, не превращались в реальность.

– Как… как это…

– Не знаю. Полиция еще выясняет. Но… – Он сделал шаг ко мне, взял за плечи. Его руки дрожали. – Лори, слушай меня внимательно. Сейчас сюда придут. Они будут задавать вопросы. Тебе нужно…

– Нет. – Я отшатнулась. – Нет, это ошибка. Это не может быть правдой. Я только что… мы только что…

– Лорейн!

Он повысил голос, и я замерла. Отец никогда не кричал на меня. Никогда.

– Это правда, – сказал он медленно, глядя мне в глаза. – Полиция уже внизу. Они ждут тебя.

Комната поплыла. Стены, окна, кровать с аккуратно разложенным на ней покрывалом – все потеряло четкость. Я схватилась за спинку кресла, пытаясь удержать равновесие.

– Мне нужно… мне нужно спуститься. Мне нужно увидеть… я должна быть там…

– Нет. – Отец перехватил мою руку. – Нельзя. Там… Лори, тебя не пустят. А они ждут. Им нужно поговорить с тобой.

– Почему? – Мой голос звучал чужим, высоким, истеричным. – Почему со мной?

Отец не ответил. Просто смотрел на меня с такой болью, что мне захотелось закричать.

– Пап, что происходит?

– Одевайся. Возьми что-нибудь. Кофту. Тебе будет холодно.

Я не понимала, о чем он говорит. Холодно? В Абу-Даби? В этом душном, раскаленном городе?

Но я послушалась. Механически взяла кардиган, накинула на плечи. Отец протянул мне сумочку, и я взяла ее, не думая. Надела туфли – не те, что приготовила для ужина, а дневные, удобные.

Ужин.

Я должна была быть на ужине через пятнадцать минут.

А теперь я шла неизвестно куда, с отцом, который вел меня за руку, как маленькую девочку.

Лифт. Коридор. Вестибюль.

Почему-то вокруг было много людей, журналистов. Они, видимо, ещё не успели разъехаться после гонки. И теперь они поймали настоящую сенсацию, шанс, который мог оказаться единственным в карьере.

Они оборачивались. Я видела их лица краем глаза – любопытство, шок, сочувствие? Или мне казалось? Всё было нереальным, как во сне, где ты понимаешь, что спишь, но не можешь проснуться.

Отец вел меня через холл, мимо ресепшена, к служебному коридору. Мы скользнули в дверь с табличкой «Только для персонала», прошли по длинному коридору и вышли почти у паддока.

Там я сразу же заметила двоих мужчин. Один был арабской внешности, другой европеец. Оба в строгих костюмах, оба с серьезными лицами.

– Мисс Ливингстон? – один из них сделал шаг вперед. Акцент – местный, но английский безупречный. – Я детектив Амир Аль-Нуайми. Это мой коллега. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Я открыла рот, но звука не последовало.

– Может, дадите ей минуту? – Голос отца был резким, почти грубым. – Она только что узнала…

– Мистер Ливингстон, мы понимаем, – второй детектив говорил мягче, с британским акцентом. – Но время имеет значение. Чем быстрее мы поговорим с мисс Ливингстон, тем лучше.

Они провели нас в небольшую комнату на втором этаже над боксами – видимо, переговорную или офис менеджера. Стол, несколько стульев, вода в графине. Детектив Аль-Нуайми указал мне на стул, и я села. Отец собирался сесть рядом.

– Мистер Ливингстон, нам нужно поговорить с вашей дочерью наедине.

– Ни за что.

– Пап, все в порядке. – Я не знала, откуда взялся этот голос – спокойный, контролируемый, профессиональный. Голос адвоката. – Я могу…

– Лори…

– Подожди снаружи. Пожалуйста.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я осталась наедине с двумя детективами.

Детектив Аль-Нуайми сел напротив, открыл планшет. Второй, который так и не представился, остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Они смотрели на меня внимательно, изучающе.

Я тоже умела смотреть так. Я провела достаточно допросов в зале суда. Я знала эту игру.

Но почему-то сейчас я чувствовала себя не адвокатом, а подозреваемой.

– Мисс Ливингстон, – детектив Аль-Нуайми начал мягко, – мы хотели бы уточнить несколько моментов о сегодняшнем вечере. Где вы были после окончания гонки?

– В… я была на трассе. Потом поднялась к себе в номер. – Мой голос звучал ровно. Слишком ровно.

– Когда именно вы покинули трассу?

– Не знаю. Примерно в половине седьмого. Может, чуть позже.

– Вы были одна?

– Да.

– С кем вы планировали встретиться сегодня вечером?

Я замолчала. Вопрос прозвучал обыденно, но в нем была ловушка. Я чувствовала ее, хоть и не понимала, в чем именно она заключалась.

– У меня был… ужин, – сказала я осторожно. – Я планировала поужинать.

– С кем? – сказал он более настойчиво.

Я не ответила.

Детектив Аль-Нуайми наклонился вперед, его темные глаза не отрывались от моего лица.

– Мисс Ливингстон, какие отношения вас связывали с ним?

Вопрос завис в воздухе. Мое сердце билось так громко, что я была уверена – они слышат его.

– С кем? – выдавила я, наконец.

Детектив Аль-Нуайми откинулся на спинку стула. Выражение его лица не изменилось, но что-то блеснуло в глазах. Понимание. Или подозрение.

– А это имеет какое-то значение? – спросил он тихо.

Глава 2

Полтора года назад.

Кафельная плитка холодила ноги даже через подошвы туфель. Лори сидела в кабинке туалета, держа телефон так крепко, будто он мог соскользнуть и разбиться, и вместе с ним разобьется все, что сейчас происходило на экране. Белые наушники-капельки терялись в волосах цвета темного меда, костюм Armani безнадежно помнется – но какое это имело значение, когда №97 шел третьим, отставая всего на две секунды?

Ле-Ман. Шестнадцатый час гонки.

Где-то там, в этом хаосе из воды, скорости и измождения, был он.

Комментаторы перебивали друг друга то по-английски, то по-французски, их голоса перемежались с треском помех. Она улавливала обрывки фраз: «…сложные условия… видимость почти нулевая… несколько машин уже сошли… лидирующая тройка держится, но…»

Камера переключилась на пит-лейн. Команды суетились под навесами, механики в дождевиках склонились над мониторами. Лори пыталась разглядеть цвета, знакомый логотип на комбинезонах. Пыталась понять, все ли в порядке, идет ли все по плану.

Руки дрожали от волнения.

Каждый поворот – потенциальная катастрофа. Каждый обгон – риск. А 24 часа Ле-Мана были самым страшным испытанием. Двадцать четыре часа непрерывного ужаса, растянутого во времени, где усталость убивала быстрее, чем скорость.

– Давай, давай, давай, – прошептала Лори, дыхание участилось, когда зелено-белый болид нырнул внутрь шиканы.

Обгон.

Теперь он шел вторым.

Сердце ухнуло вниз, в живот, разлив там знакомое тягучее тепло – смесь страха и восторга, которую она научилась распознавать еще в детстве. Чувствуя, как земля дрожит под ногами от рева моторов. Как время растягивается в тот момент, когда болид проходит мимо – и схлопывается обратно, оставляя только свист в ушах и привкус адреналина на языке.

«Это не любовь, – сказала ей когда-то мать. – Это зависимость. От скорости, от опасности, от мужчин, которые живут на грани».

Может, мама была права.

– Внимание, код желтый, код желтый! – голос инженера из трансляции заставил Лори вжаться спиной в холодную стену кабинки. Камера переключилась на дымящуюся машину у барьеров. Не №97. Слава богу, не его.

– Лорейн!

Стук в дверь заставил ее подскочить.

– Ты там?

Голос Кейт, ее ассистентки. Резкий, встревоженный.

– Да, – выдавила Лори, судорожно нажимая паузу на видео. – Минуту.

– Слушание начинается через пять минут! Судья Харингтон уже на месте. Адвокаты ответчика тоже. Где тебя носит?

Лори закрыла глаза, глубоко вдохнула. Выдохнула. Еще раз. Профессионал. Она была профессионалом. И не могла позволить личной жизни мешать работе. Не могла показать слабость. Особенно сейчас, когда на кону стояло так много.

– Иду, – сказала она, вытаскивая наушники и пряча телефон в сумку.

Проведя пальцами по юбке, разглаживая несуществующие складки, Лори вышла.

Бледная. Круги под глазами, которые тональный крем скрывал лишь наполовину. Губы сжаты в тонкую линию.

Она выглядела так, будто не спала несколько ночей.

Что было правдой.

Последние три дня она почти не спала. Готовилась к слушанию, перечитывала документы, репетировала речь. И параллельно следила за квалификацией в Ле-Мане, за первыми часами гонки, за каждым чертовым сообщением из команды. Телефон разрывался от уведомлений – новости, обновления, фотографии с трассы.

А еще его сообщения. Короткие, между сменами за рулем:

"Все нормально. Не волнуйся".

"Дождь усиливается. Но мы справимся".

"Думаю о тебе".

Последнее пришло четыре часа назад. С тех пор – тишина. Он был за рулем.

Кейт стояла в своем строгом сером платье, с планшетом в руках и выражением праведного гнева на лице. Она была на пять лет младше ее, но иногда вела себя так, будто была старшей сестрой.

– Ты в порядке? – гнев сменился беспокойством, когда она разглядела лицо Лори. – Ты выглядишь…

– Нормально. – Она прошла мимо нее к раковине, открыла кран, плеснула холодной водой в лицо. – Просто нервничаю.

– Из-за дела?

Лори не ответила. Достала из сумки помаду, быстро подкрасила губы. Проверила волосы – низкий хвост, ни одна прядь не выбилась. Она должна была выглядеть безупречно.

– Лорейн, – Кейт подошла ближе, понизила голос, – я знаю, что у тебя сейчас… личные обстоятельства. Но это дело – оно важное. Клиентка рассчитывает на тебя. Пресса следит за каждым шагом. Если мы…

– Я знаю. – Она обернулась к ней, и Кейт замолчала, увидев выражение ее лица. – Я не подведу. Никогда не подводила. И сейчас не собираюсь.

Кейт кивнула, но скептицизм в ее глазах никуда не делся.

Они вышли из туалета в коридор. Высокие потолки, мраморный пол, отполированный до блеска. Люди сновали туда-сюда – адвокаты с папками, клиенты с напряженными лицами, журналисты с камерами. Здание суда в разгар дня было похоже на улей.

– Судья Харингтон уже вызвал вас дважды.

– Харингтон всегда всех вызывает дважды, это его способ показать власть, – Лори забрала планшет, пробежалась глазами по записям. Дело Клермонт. Жена – актриса второго плана, муж – продюсер с деньгами и связями. Трое детей, особняк на юге Франции, две собаки и договор о неразглашении, который она собиралась разорвать в клочья. – Что там с нашим финансовым экспертом?

– Он готов подтвердить наличие офшорных счетов…

– Отлично.

Они шли по коридору, Кейт семенила рядом, диктуя последние детали, а Лори уже трансформировалась. Она чувствовала, как что-то щёлкает внутри – переключатель, который превращал её из женщины, тайком смотрящей гонки в туалете, в Лорейн Ливингстон, адвоката, которого боялись все бракоразводные юристы Лондона.

Но когда двери зала суда распахнулись, и она шагнула внутрь – безупречная, уверенная, смертельно опасная в своём костюме – где-то в кармане пиджака тихо завибрировал телефон.

Одно сообщение.

Она не смотрела на экран. Не нужно было. Она знала, что там – эмодзи в виде флага, больше ничего. Их код. Я цел. Я всё ещё здесь. Я всё ещё люблю тебя.

Лори положила руку на стол, разложила документы и посмотрела на противоположную сторону процесса холодным, оценивающим взглядом. На адвоката мужа, который думал, что сможет её переиграть. На самого мистера Клермонта, самодовольно откинувшегося на спинку стула.

– Ваша честь, – её голос был ровным, спокойным, без единой трещинки, – защита готова представить доказательства сокрытия активов ответчиком на общую сумму двадцать восемь миллионов долларов.

Три часа спустя она стояла на ступенях здания суда, окружённая журналистами.

Микрофоны тыкались в её лицо со всех сторон. Камеры вспыхивали, ослепляя. Вопросы сыпались один за другим, перекрывая друг друга.

– Мисс Ливингстон, как вы прокомментируете решение суда?

– Довольна ли ваша клиентка результатом?

– Это ваша пятая подряд победа в делах о разводе знаменитостей. Что вы скажете критикам, которые называют вас «разрушительницей браков»?

Лори подняла руку, и шум немного стих. Не полностью, но достаточно, чтобы её услышали.

– Сегодня справедливость восторжествовала, – сказала Лори, глядя прямо в камеры. Голос спокойный, уверенный, без тени сомнения. Отработанный годами тон. – Моя клиентка получила то, что заслуживала по закону. Ни больше, ни меньше. Это не вопрос разрушения браков. Это вопрос защиты прав женщины, которая посвятила двадцать лет своей жизни отношениям и заслуживает соответствующей компенсации.

– Сумма компенсации составила сорок два миллиона долларов, – выкрикнул кто-то. – Вы не считаете это чрезмерным?

– Я считаю это справедливым, – парировала она. – Учитывая активы ответчика и вклад моей клиентки в его карьеру.

– Мисс Ливингстон, поговаривают, что следующим вашим делом будет развод…

– Не могу комментировать дела, которые ещё не приняты, – перебила она.

– А что насчёт вашей личной жизни? Вам тридцать пять, а вы не замужем…

Вопрос прозвучал громче остальных. Лори повернула голову, пытаясь разглядеть, кто его задал. Молодой парень с диктофоном в руке, из какого-то таблоида. Он хищно улыбался.

– Моя личная жизнь не является предметом обсуждения, – сказала она холодно.

– Но люди хотят знать, – продолжил он, не сдаваясь. – Вы же публичная фигура. Наши читатели интересуются…

– Интересы ваших читателей не моё дело, – оборвала она. – Я здесь как адвокат, а не как…

– Что вас связывает с Габриэлем Де Леоном?

Шум вокруг превратился в белый гул. Лори смотрела на этого парня – он все еще улыбался, довольный произведенным эффектом – и не могла выдавить ни слова.

Имя. Он произнес его имя. Здесь. Публично. Перед камерами.

– Мисс Ливингстон? – Он наклонился ближе, не упуская момента. – Можете прокомментировать ваши отношения с господином Де Леоном? Источники утверждают, что вы встречаетесь уже несколько месяцев. Это правда?