Крушение империи- пустая корона

Руслан Мамедов

Крушение империи- пустая корона

Глава 1.Осколки прошлого

Сон разорвался, как гнилая ткань. Ромул резко дернулся, пытаясь отшатнуться от удушья. В горле стояла горечь, а в ноздри впивалась едкая смесь плесени, отсыревшего камня и кислого запаха собственного пота. Он лежал на соломенной подстилке, вязкой и промокшей насквозь. Сводчатый потолок терялся в полумраке, и с его каменных ребер медленно сочилась влага. Каждая капала в лужу на полу с размеренным, сводящим с ума щелчком. Тик… тик… тик…

Все тело ломило от трех дней, проведенных на этом камне. Мундир, когда-то парадный, теперь представлял собой жалкое зрелище: на локте зиял разрыв, на плече – бурое пятно запекшейся крови.

Память возвращалась обрывками. Вот он, прижимает к себе спину раненого Кассия, чувствуя, как тепло крови проступает сквозь ткань. Вот хриплый голос на ухо: «Ром… они повсевху… преда…» Вот он уже в палатке командира, пытаясь выдать связные слова, а седовласый ветеран со шрамом через глаз слушает его, не проронив ни звука. Его пальцы медленно барабанят по рукояти кинжала. «Слишком невероятно, солдат, чтобы быть правдой», – звучит приговор.

– Ну и как тут быть? – хрипло выдохнул Ромул, вглядываясь в узор из мха на стене. – Выпутаться? Сомневаюсь. Доверяют мне здесь, как лисе в курятнике. Чуть ли не в лицо плюют: «предатель».

Внезапно за дверью послышался грубый скрежет железа по железу – это кто-то с силой поворачивал ключ в заржавевшем замке. Старая дубовая дверь с протяжным стоном отворилась, впустив в камеру скупой свет факелов. На пороге вырисовывались две массивные фигуры в потрепанных доспехах.

– Вставай, грязная крыса! – прохрипел один из стражников. Его голос был тяжелым и хриплым, точно горло ему натирали песком. – Шевелись! Командир лагеря и пара важных гостей желают насладиться твоим благородным видом.

– Что на этот раз? – Ромул с трудом поднял голову. – Все, что я знал, уже сказал. Не вижу смысла покидать мою «уютную» конуру.

Молчавший до этого стражник, мужчина с жидкой бородкой и умными глазами, качнул головой. Его голос прозвучал тихо, сладко, почти по-священнически:

– Слушай, малец. Либо ты сейчас сам поднимаешь свою грешную плоть, либо мы проведем краткий обряд очищения… кулаками. А потом понесем твою тушу, как жертвенное животное.

От этой фразы, произнесенной с такой набожной искренностью, по спине Ромула пробежали мурашки. И старая рана на ребре тут же отозвалась тупой, горячей болью. Он сглотнул ком в горле. Новых «увечий» ему действительно не хватало. Гордость сейчас была роскошью смертельной.

Он медленно, будто каждое движение давалось ценой невероятного усилия, поднялся. Шагнув за порог, он зажмурился: даже тусклый свет факелов в коридоре резал глаза после трехдневного полумрака.

«Сопровождают, как важное лицо», – мелькнула в голове горькая мысль. Память о пути сюда стерлась, но запах остался – густой, осязаемый бульон из вони разлагающейся соломы, мочи и страха. Он въелся в стены, в кожу, в самое нёбо. Под ногами хлюпала липкая жижа.

Четверо стражников окружили его плотным кольцом. Движение было отлаженным: двое впереди, двое сзади. Дойдя до конца коридора, один из передних грубо взял его за плечо и без слов развернул к узкому проему. Оттуда вниз, в сырую тьму, уходила крутая каменная лестница. Вниз. Не к свету, а в самое чрево тюрьмы.

Они спускались по скользким от влаги ступеням, когда Ромул нарушил гнетущую тишину. Его голос прозвучал хрипло и безучастно, словно он уже смирился с той пропастью, на краю которой стоял.

– Вы ведете меня на допрос? Но к чему? Я уже все выложил, как на исповеди. И мой товарищ, будь он жив, наверняка бы подтвердил… – Он горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камня. – Или командиру так полюбились мои байки, что он жаждет четвертого акта? Может, стоит сразу на сцену выводить?

Ни один из конвоиров не отреагировал. Только плечи того, что шел впереди, чуть заметно подались вперед, да пальцы сжимающего алебарду позади сжали древко чуть крепче. Их молчание было плотной стеной. Ромул понял. Здесь, в этих каменных потрохах, царил железный закон: видишь – забудь, слышишь – не ведай. Сегодня ты ведешь осужденного в темницу, а завтра за малейшую провинность займешь его место. И тогда эти самые стены, которые ты охранял, сомкнутся над тобой навсегда. Тюрьма пожирала всех без разбора, стирая в порошок и палачей, и жертв. Эта мысль была ужасающе простой и окончательной, как удар колокола.

Они остановились перед дубовой дверью, сплошь стянутой железными скобами, словно гробиной. Прежде чем Ромул успел перевести дух, с той стороны прозвучал громкий щелчок засова. Дверь со стоном отворилась. Его не просто ждали – его поджидали.

Комната была маленькой и душной, пахла влажной шерстью и страхом. В центре стоял грубый стол, испещренный царапинами и темными пятнами, словно карта чужих мучений. На нем – глиняный кувшин с мутной водой и одна-единственная кружка. По разные стороны – два стула. Один – низкий, шаткий, у двери. Другой – с высокой спинкой, словно трон. Стражник толкнул Ромула к первому.

Дерево сиденья было ледяным. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, и по спине побежали мурашки. Возникло животное ощущение – будто на него уставилось нечто из самой тьмы и сейчас коснется души.

В коридоре послышались мерные, уверенные шаги. В комнату вошли трое.

Первым был друнгарий – приземистый, с обвисшим животом, нажитым за долгие годы в кабаках и канцеляриях. Его карие глаза потухли, как зола, но массивная челюсть говорила о привычке ломать кости, а не перья.

За ним, бесшумно, вошли двое в длинных плащах, с которых стекали капли дождя. Они были статны и подтянуты, но контраст между ними был разительным.

Младший, лет двадцати, с русыми волосами и ухоженным лицом аристократа. Его взгляд был прямым и холодным, как сталь.

Старший – ему можно было дать и тридцать, и сорок. Сломанный нос, ранняя седина в черных волосах. Он стоял с усталой уверенностью волка, и Ромулу почудилось, что этот человек старше всех в комнате, вместе взятых.

– Это он? – молодой человек скользнул по Ромулу холодным, оценивающим взглядом, каким осматривают скот на рынке.

– Так точно, – кивнул друнгарий. – Он и еще один. Второй в лазарете, прикажете привести?

– Не надо, – отрезал незнакомец, и его тихий голос зазвучал в душной комнате змеиным шепотом. Он повернулся к Ромулу. – Сейчас я буду задавать вопросы. А ты будешь отвечать. Чистую правду. У нас здесь всего два правила. Первое: ложь – это грех. А за грехи здесь платят болью. Второе: умалчивание – это тоже ложь. Понял меня, пентарх?

Он сделал едва заметную паузу перед званием, вложив в него тонкую насмешку.

– Кто вы таки… – начал было Ромул, и в его голосе невольно прозвучали отзвуки дворянской привычки требовать ответы, а не получать их.

Мир взорвался белой болью. Удар кожаной перчатки по скуле был точен и молниеносен. В ушах зазвенело, а во рту тут же появился знакомый медный привкус крови. Он едва удержался на стуле. Унижение жгло сильнее раны. Представитель обедневшего рода, чьи предки скрещивали клинки с королями, а теперь он получает пощечины от какого-то щеголя в подземелье.

– Я же сказал, вопросы задаю я, – голос незнакомца снова стал сладким и ядовитым. Он подошел вплотную, и Ромул увидел в его глазах холодное удовольствие от сломанной гордости. – Итак. Ты – пентарх Ромул из рода ван Ларов. Обедневший дворянин, променявший родовой герб на солдатский мундир. Двадцать лет. Четвертая кавалерийская. Все верно?

Ромул медленно повернул к нему окровавленное лицо. Взгляд его был полон ненависти, но тело, выдрессированное армейской дисциплиной, помнило боль. Он кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Теперь расскажи, – незнакомец наклонился чуть ближе, и его монотонный голос зашипел, как вода на раскаленные угли, – как вышло, что из шестерых кавалеристов вернулись только двое? На одном коне?

Ромул тяжело вдохнул, откинулся на спинку стула. Взгляд его стал пустым и отрешенным. Он был побежден – и как солдат, и как дворянин.

– Хорошо, – прошептал он, смирившись с участью говорящего орудия. – Я расскажу. С самого начала.

*****

Крик протокентарха в лагере могла заглушить разве что шумная толпа крестьян на рынке. Его голос прорвался сквозь гул, как раскат грома среди ясного неба.

– Пентарх Ромул, ко мне бегом! – вторично прогремел протокентарх.

Ромул уже бежал что было сил, вязнув в грязи и шлепая по лужам. Его длинный стеганый кафтан был забрызган почти по пояс.

– Наконец-то явился. Бери пятерых бойцов, седлай коней и – на восток, патрулировать территории. Тебе все ясно?

– Так точно, протокентарх! – Ромул, тяжело дыша, попытался уточнить. – Но позвольте спросить, там же одни холмы да леса. Что мы там забыли?

– Не твоего ума дело, пентарх! – лейтенант бросил на него колкий взгляд. – Говорят, в тех краях объявилась шайка мародеров. Возможно, им кто-то помогает изнутри… чтобы отряды бесследно исчезали. Тебя отправляют, и точка. Как раз докажешь, что не зря получил свое звание.

– Есть, сэр! Разрешите выполнять? – в голосе Ромула прозвучали нотки оживления, хотя внутри все сжалось от тревоги. Исчезали?

– Разрешаю. Через час чтоб духу твоего здесь не было!

протокентарх развернулся и направился к зданию командования. Ромул же уже бежал к своей роте. Собрав людей, он отдал приказ седлать коней и брать провизию на несколько дней. Он понимал, что это, скорее всего, ловушка, но ослушаться приказа не мог.

Заскочив в казарму, он подошел к своему сундуку. Открыв его, быстрым взглядом проверил содержимое. Все было на месте. Кроме одного – маленького прямого кинжала с расширяющимся клинком, купленного на базаре в Мердове.

– Опять этот Элдон стащил без спроса, – пробурчал он себе под нос. – Надо бы уже проучить его.

Достав из сундука свой темно-багряный плащ, он накинул его на плечи поверх плетеного кольчужного доспеха, и вышел.

По пути к конюшням он видел солдат у костров. Бойцы его отряда уже были готовы. Они стояли в снаряжении, говорящем об их принадлежности к имперской армии: поверх стеганых кафтанов на них были надеты короткие кольчуги, а у некоторых – кожаные панцири, обитые бронзовыми бляхами. На головах – конические шлемы с наушами и наносниками, у некоторых с плюмажами из конского волоса. У Ромула на поясе висел длинный изогнутый меч, а у его людей – метательные топорики и копья с длинными наконечниками.

У конюшен кипел спор.

– Я тебе в последний раз говорю – седлай мне коня! Я с ними еду! – пищал Элдон. На нем был шелковый гиматий – наследие его рода.

– Какой резон второму пентарху в патруль? – сипел конюх Аргэн, могучий детина в простой льняной тунике и кожаной безрукавке. – Логики не вижу. Вон пентарх Ромул идет, пусть он и решает.

Подойдя к конюшне, Ромул инстинктивно выпрямился.

– Вольно! – строго скомандовал он. – В чем дело?

– Да вот Элдон утверждает, что протокентарх разрешил ему идти с вами, – заерзал Аргэн. – А мне сказали – шестеро. Вот я и подготовил шесть лошадей.

– Хм… Ладно, Аргэн, запрягай еще одну. Если это вранье, – Ромул бросил взгляд на Элдона, – по возвращении его ждет трибунал. Думаю, все поняли? И проверь поклажу. Всякое бывает… могли и испортивший провиант выдать.

Аргэн молча кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. Он направился вглубь конюшни.

– А вы чего уставились?! – рявкнул Ромул. – Бегом на коней и к воротам!

Возглавив колонну, Ромул двинулся к воротам. Кругом лежала размокшая от ливня грязь, а тяжелые тучи застилали солнце. Хмуро взглянув на небо, он повернулся к Элдону.

– Слушай, Элдон, ты мой кинжал не видел? В сундуке его не оказалось.

Элдон сделал серьезное лицо.

– Нет, наверное, опять потерял.

– Ладно, хватит, – голос Ромула стал громче. – Выкладывай и возвращай. Ты же знаешь, как я не люблю, когда берут мои вещи без спроса.

Элдон, морщась, достал из-за пояса кинжал и нехотя протянул его.

– Держи. Только избавь от нравоучений. Ты им все равно никогда не пользуешься.

Ромул взял клинок. Холод полированной стали успокаивал. В мире, где отряд могут отравить своей же провизией, а доверять нельзя никому, только оружие никогда не предаст.

*****

– …Холод полированной стали успокаивал, – голос Ромула прервался, когда один из гостей, старший, резко поднял руку.

– Хватит этой словесной шелухи! – он повернулся к командиру лагеря, и его оскал был поистине волчьим. – В рапорте значится шесть человек. А пентарх упоминает седьмого. Объясни мне эту арифметику, друнгарий. И попробуй только соврать.

Глаза Друнгария налились кровью, а из ушей, казалось, вот-вот повалит дым. Но он держался, впиваясь ногтями в стол.

– Я… Мне протокентарх ничего не докладывал о седьмом! Мы немедленно разберемся с этим наглецом! – его голос срывался на визг.

– Заткнись! – дознаватель с такой силой ударил кулаком по столу, что задрожал даже глиняный кувшин. – Мне осточертели твои оправдания! Если ты не ведаешь, что творят твои же подчиненные, то ты не командир, а позор!

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и его следующая фраза прозвучала ледяным шепотом, полным презрения:

– О твоем «рвении» доложат командованию. А ты… – он метнул взгляд на Ромула, – продолжай. И чтобы ни единого слова лжи.

*****

Пройдя на конях достаточно далеко, но не доходя до кромки леса, пентарх Ромул поднял руку, подавая знак к остановке.

– Спешиваемся! Становимся лагерем на этой поляне! – его голос прозвучал громко в наступающей вечерней тишине.

Поляна, выбранная им, находилась в неглубокой низине, что вызывало у Ромула легкое беспокойство, но ровная площадка и близость ручья перевешивали. Стратиоты, привыкшие к дисциплине, быстро спешились. Вскоре зазвенели стремена, зафыркали кони. Одни принялись привязывать лошадей к стволу поваленного дерева, другие, сбившись в кучу, разводили костер с помощью кресала и сухого трута. Третьи достали из торб сухари, вяленую баранину и котелок для простой, но сытной солдатской похлебки.

Когда основные хлопоты были улажены, Ромул указал на двух бойцов.

– Вы двое – на пост. Смена через каждые три часа. Бдительность! – он посмотрел им в глаза, стараясь передать всю серьезность приказа. Воины, не особо радуясь, молча кивнули и, что-то недовольно бурча под нос, направились к опушке.

Сняв свой конический шлем с назатыльником, который от долгой носки натер ему затылок, Ромул с облегчением вздохнул. Он тяжело опустился на землю рядом с Элдоном, схватил свою деревянную миску с дымящейся похлебкой и принялся жадно есть, как изголодавшийся волк. Вокруг царила уставшая тишина, нарушаемая лишь хрустом сухарей и чавканьем. Все ели молча, не обращая внимания на соседей и уж тем более на придворный этикет, который кто-то в столице тщетно пытался привить армии.

Элдон, справившись со своей порцией первым, отставил миску и повернулся к Ромулу. Его взгляд был задумчивым и полным нескрываемого интереса.

– Вот скажи, Ромул, – начал он, понизив голос. – Служишь всего три с небольшим года, а уже пентарх. Как умудрился? Ладно бы твой обедневший род еще имел вес… но сейчас-то от него одно имя осталось.

Ромул, допив воду, отставил миску. На его лице мелькнула довольная, но горьковатая улыбка.

– От рода осталось одно имя и долги, это верно. Думаю, дело в дисциплине и усердии. А тебе-то какое дело? – в его голосе прозвучала легкая настороженность. – Я же не допытываюсь, как ты звание получил.

– Эй, полегче! – Элдон поднял руки в притворной защите. – Просто спросил. На моей памяти ты первый из обнищавших дворян, кто так быстро поднялся в такое спокойное время. Считай это комплиментом.

В это время один из старых стратиотов, сидевший в тени, подошел к костру, протягивая к огню исчерченные шрамами руки.

– Виноват, господа, невольно подслушал, – хрипло проговорил он. – Осмелюсь заметить, пентарх Ромул не единственный, кто быстро получил звание. Встречались и такие, что и за полгода умудрялись.

Элдон, заинтересовавшись, подвинулся поближе.

– Хм, в военное время – ладно, но вряд ли все они заслужили это честно.

– Бывало по-разному, – старый воин тихо хмыкнул. – Великий стратарх Ретро Лабурций, к примеру, стал пентархом всего за четыре месяца. Пусть меня черти съедят, если вру – я сам тогда в Пятой хилиархии Шестнадцатого корпуса служил. Эх, времена были…

Как раз в этот момент вернулся Ромул, проверив посты, и уселся рядом.

– Что я пропустил?

– Твой боец рассказывает, кто получал звание быстрее тебя. Одного уже назвал – сам стратарх Ретро. Жду второго.

– Счастливчики? – фыркнул Ромул. – Они свои звания на войне заработали! Герои, а не счастливчики.

Солдат напротив поднял голову, тихо откашлялся и понизил голос до конспиративного шепота.

– Герой… Был героем. А нынче считается врагом народа. И раз уж тут нет ушей тагматов и провинариев, скажу… Вранг Артер. Тот самый, кого теперь «предателем Алдерской империи» кличут. Звание пентарха он получил за восемь месяцев, в самой гуще битвы при Сардане.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

– Говорят, он служил в конной иле стратига покойного Эрагиона. В разгар сечи, когда орды воларандов напирали со всех сторон, стратиг решил отступить с охраной, бросив легионы на растерзание, хотя знал, что сам император Миндав уже идет с подкреплением. А Вранг, тогда простой стратиот, осмелился высказать несогласие. Мол, войска дрогнут без командующего. А тот в ответ: «Плевал я на них! Пусть эти дикие племена перережут друг друга!» И развернул коня. Тогда Вранг подскочил, сдернул его с седла и крикнул, что такой не достоин вести их в бой. И каким-то чудом убедил резервы ударить во фланг варварам.

Старый воин замолчал, уставившись на пламя, словно вновь видя те события.

– Помню, как их катафракты врезались в строй воларандов – а те были в своих кожаных доспехах, с секирами и длинными щитами… я тогда думал, что это стратиг повел их. Оказалось, ошибался. Один своенравный человек, быть может, спас тогда тысячи жизней. А может, и всю державу от того, чтобы леса и степи за рекой снова стали для нас чужими.

Над поляной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Слова о предательстве и настоящем героизме висели в ночном воздухе, становясь зловещим предзнаменованием для всего отряда.

– Так это тот самый… убийца? Дезертир? Как его там… – промолвил Ромул, и на его лице застыло неподдельное изумление.

– Он самый, – кивнул старый солдат. – Но не мог он просто так предать. Кто видел его в деле – те знали. В его глазах горела такая верность, что и в псе преданнее не сыщешь. Он был верен своим принципам. Империи. А как вышло иначе – сие мне неведомо. Прошло с тех пор три с лишним года…

– Но что же он такого совершил, что за ним всюду охотятся? – не унимался Элдон, его голос звенел от возбуждения. – И как можно так скрываться? Даже Чтицы карт, говорят, теряют его след!

– Он был не один, – солдат огляделся и еще понизил голос до шепота. – С ним ушла горстка людей. И поговаривают, что лишь Великий стратарх Ретро ведает, на что он пошел и почему… они друзьями были.

Ромул натянул капюшон поглубже на лицо, стараясь скрыть свои мысли. Внутри него шевельнулось тревожное чувство, нашептывающее: «Что-то здесь нечисто. Будь настороже».

– Но знайте, господа, – старик обвел их серьезным взглядом, – о сем лучше забыть. Я старый, могу отмазаться старческой дурью. А вас, молодых, за такие разговоры – в темницу, а то и на плаху. Ибо все, кто много говорит об этом человеке… долго не живут.

Его слова повисли в ночном воздухе. Кругом царила гнетущая тишина, которую изредка нарушал лишь порыв ветра в вершинах деревьев. Спустя несколько минут с поста вернулись двое стратиотов и, не говоря ни слова, рухнули на землю, чтобы хоть немного поспать перед трудным днем.

Ромул, подбросив в костер несколько сухих веток, отошел к краю поляны. Прислонившись спиной к шершавому стволу поваленного дерева, он свернулся калачиком, пытаясь согреться. Но сон не шел. В ушах еще звучал треск огня и зловещий шепот старика о предательстве, которое, быть может, вовсе и не было предательством.

Первые лучи солнца, золотые и холодные, пробились сквозь ветви деревьев и ударили Ромулу прямо в лицо, заставив его проснуться. Воздух был свеж и прозрачен, а над поляной стелился легкий туман, поднимающийся от влажной после ночи земли. Он зевнул, потянулся и окинул взглядом лагерь. Костер давно прогорел, у его углей, укрывшись плащом, спал Элдон. Двое бойцов несли вахту на краю поляны, еще двое спали на другом конце. Походив между спящими, Ромул с ужасом осознал – нет одного человека. Того самого старого солдата.

Сердце упало. Он подскочил к ближайшему часовому.

– Где боец, что был со мной у костра? – выдохнул он, с трудом сдерживая ярость.

– Сэр… он сказал, что отведет коня на водопой. Должен скоро вернуться, – неуверенно буркнул стратиот.

В этот момент Ромулу захотелось вцепиться ему в глотку. Вместо этого он взревел так, что сонные птицы с криком взметнулись с деревьев.

– ПОДЪЕМ! ВСЕМ ПОДНЯТЬСЯ, ЧЕРТОВЫ СОБАКИ! КАК МОЖНО ОТПУСТИТЬ СТРАТИОТА БЕЗ ПРИКАЗА СТАРШЕГО ПО ЗВАНИЮ, ТВАРЬ БЕСМОЗГЛАЯ?!

– Но сэр… он сказал…

– «ВЕРНЕТСЯ»?! – голос Ромула сорвался на визг. – Вот оно что! Если мы не найдем его по дороге, лично закрою тебя в карцере на хлеб и воду! Понял?!

– Т-так точно, сэр! – пробормотал боец, побелев от страха.

Обернувшись, Ромул смерил остальных таким взглядом, что те бросились собирать лагерь без лишних слов. В считанные минуты все было упаковано, кони оседланы. Солнце, поднимаясь выше, слепило Ромула, лишь подливая масла в огонь его ярости.

Возглавив колонну, он отдал команду выступать. Элдон ехал слева, и на его лице было написано такое беспокойство, что его нельзя было не заметить. Ромул пришпорил коня и приблизился вплотную.

– Держи дистанцию, Ромул! Спугнешь лошадь! – Элдон попытался отъехать, но Ромул не отставал.

– Что стряслось? На роже написано, будто ты селянку вспомнил, которую обрюхатил, и совесть заела?

– Отстань! Просто выспаться не успел, – буркнул Элдон, глядя куда-то в сторону.

– Слабоватая отмазка. Обычно ты красноречивее. Говори, в чем дело. Твои проблемы обычно решаются ударом кулака или кошелька.

– Ладно… Тебе это не понравится. Возможно, ты прирежешь меня прямо здесь, – Элдон отвел глаза, сглотнул и посмотрел на Ромула с мольбой. – Протокентарх меня не отпускал. Мне просто до смерти надоело торчать в лагере, и я решил составить тебе компанию. Обычно в этих патрулях ничего не происходит… Ну, думал, в деревне какой заглянем… Но есть и плюс – тот старик сбежал, и нас снова шестеро, как в рапорте. Можешь не благодарить, что прикрыл твою задницу.

Ромул медленно сжал кулаки. Кости затрещали. Он задрал голову к небу, беззвучно шепча проклятия. Проехав еще с полсотни шагов, он резко поднял сжатый кулак – колонна замерла. Не говоря ни слова, Ромул спрыгнул с седла, в два шага подошел к Элдону, схватил его за ногу и за туловище и с силой стащил на землю.

– АААРГХ! ТЫ… ПРОКЛЯТЫЙ УБЛЮДОК! ЧТОБЫ ТЕБЯ СОБАКИ В ПОЛЕ ЗАРЫЛИ! – Ромул встал над ним, его лицо перекосила ярость. Он наступил ногой на грудь Элдрена, прижимая его к земле. – ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ОБ ЭТОМ УЗНАЮТ? ТЫ ХОТЬ НА СЕКУНДУ ПОДУМАЛ, КУСОК ДЕРЬМА БЕЗРОДНОГО? НАС ВСЕХ КАЗНЯТ! А МЕНЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНО БУДУТ ДНЯМИ ПЫТАТЬ, ПОТОМУ ЧТО РЕШАТ, ЧТО ЭТО Я ПОКРОВИТЕЛЬСТВОВАЛ ДЕЗЕРТИРСТВУ!

Вся колонна замерла, наблюдая за разворачивающейся сценой в гробовой тишине. Лишь кони беспокойно переступали с ноги на ногу, вздрагивая от оглушительного крика пентарха. Элдон лежал, не в силах пошевелиться – спина горела так, будто по ней проехалась повозка. Сапог Ромула, всей тяжестью вдавившийся в грудь, сжимал ребра стальным обручем. Элдон хрипел, пытаясь вдохнуть, его глаза были полны не столько боли, сколько животного ужаса и унижения. Он барабанил пальцами по земле, чувствуя, как темные пятна поплыли перед глазами от нехватки воздуха.

– Мне следовало прикончить тебя на месте, а доложить, что пал от руки мародеров… или скормить провинариям! – прошипел Ромул, его глаза полыхали холодным гневом. – Я еще решу, что с тобой делать.

С этими словами он убрал ногу. Элдон судорожно, с хриплым всхлипом втянул воздух в обожженные легкие, закашлялся и съежился, инстинктивно прикрывая голову руками, будто ожидая нового удара. Ромул медленно, не скрывая презрения, направился к своему коню. Вскочив в седло одним отработанным движением, он не глядел на товарища. Элдон, жадно хватая ртом воздух, с трудом поднялся, пошатываясь, и кое-как влез на своего коня. Все тело ныло и протестовало против каждого движения, но он стиснул зубы, сдерживая стоны.