РДКНД. Ржавый Карнавал

Вадим Арагорьев

РДКНД. Ржавый Карнавал

Глава 1. Проводник

В начале колонны шел Проводник. Он делал несколько шагов, останавливался, сверялся с наручными часами, затем вновь двигался вперед и снова замирал, пристально следя за секундной стрелкой.

За его спиной тянулась вереница людей. Почти все несли на плечах огромные мешки, перевязанные коробки и всё, что только можно было прицепить к себе. Одни, согнувшись в три погибели, брели из последних сил, другие ползли на четвереньках, обдирая ладони и колени на острых камнях.

Когда-то здесь стоял огромный город, в котором жили миллионы. Раньше из одного его конца в другой можно было добраться на метро за пару часов, но теперь, чтобы пройти один квартал, в некоторых местах требовались недели. Город не разрушен – он просто застыл, обрастая слоями копоти и пыли, как законсервированная эпоха, забытая и оставленная.

Разъедаемые ржавчиной автомобили вросли в мостовые, а их крыши и капоты уже давно слились с камнем. Старинные дома, когда-то поражавшие туристов и жителей города своими изысканными фасадами, теперь стояли пустые, ослепшие, без единого уцелевшего окна. Их черные глазницы провожали цепочку людей, бредших под сводами тяжелых северных туч.

Группа шла молча. Никто никого не торопил. Каждый старался идти след в след за Проводником, не смея поднять глаза выше своих ног. Все знали: в таких переходах слова и действия Проводника – закон, оспорить который было немыслимо, так как последствия случались всегда и носили необратимый характер.

Лишь один человек выбивался из общей монотонности – молодой парень с самой легкой поклажей в виде перештопанного рюкзака. Изредка он оглядывался по сторонам, с любопытством изучая окружение, но, как и все, старался не упускать из вида движения Проводника.

В правой руке Проводник держал длинный телескопический посох, на вершине которого мерцало устройство, похожее на старую керосиновую лампу. Сейчас оно светилось мягким зеленым светом – это значило, что переход продолжается. Молодой человек хорошо подготовился к своему первому переходу. Он внимательно слушал наставления перед выходом и запомнил простые, но жесткие правила.

Зеленый свет —идти, держась ровно в трех метрах от впереди идущего.

Белый – короткий привал, всего на пятнадцать минут.

Желтый – опасность рядом, нужно сблизиться, сократив расстояние до метра.

Красный – полная остановка, любое движение означает смерть.

А если лампа гасла… Значит, ты остался один. Ты теперь предоставлен сам себе и теперь ты отвечаешь за свой путь, свои оставшиеся минуты и за свою жизнь.

Лампочка вспыхнула белым.

Проводник, расправив полы серой брезентовой накидки, сел на корточки. Люди тут же осели на землю – кто-то рухнул на колени, кто-то просто повалился на бок, едва дыша от усталости. Шесть часов без остановки, в постоянном напряжении, вымотали путников.

А вот молодой человек опустился на землю медленно и обхватил колени руками. Он не чувствовал той усталости, что сковала остальных. В нем еще бурлили силы, он был моложе всех в группе. Это его первый самостоятельный переход – долгожданное испытание, к которому он готовился.

Он взглянул на левое запястье. На циферблате Порядковых часов мелькнули цифры. Такие часы носили все – их ношение являлось обязательным. Универсальное устройство, одновременно идентификатор и личный архив, оно хранило всю информацию о владельце.

Имя: Данил.

Фамилия: Просто.

Возраст: 17 лет.

Место жительства: Петербург-3.

Профессия: Архивариус третьей категории.

Цель перехода: Перевод.

Под механическими стрелками дисплей показывал маршрут: П3/П6-3221. Рядом мерцали последние данные – времени до конца пути оставалось 76 минут.

Данил оторвался от часов и огляделся. Он еще ни разу за всю свою жизнь не покидал Центрального убежища Петербург-3. Теперь же, оказавшись снаружи, он запрокинул голову и вертелся из стороны в сторону, пытаясь разглядеть мир, который всегда был как для него, так и для других жителей убежища, закрыт.

Когда-то это был красивый город. Четырёх- и пятиэтажные здания с колоннами, портиками, лепниной обрамляли широкие улицы, наполненные жизнью. Здесь звучали голоса, стучали каблуки по мостовой, в бесконечных пробках стояли автомобили.

Теперь кругом – застывшие, немые образы и декорации из прошлой жизни. Забытые, обветшавшие, покрытые пылью и трещинами. Лепнина осыпалась, колонны крошились, улицы опустели. Город замер, застыл в бесконечном умирании, словно время здесь остановилось в тот самый день. Всё осталось на своих местах, но жизнь ушла, и теперь лишь ветер перекатывает по мостовой обломки прошлого.

Взгляд Данила зацепился за фасад здания, покрытый сетью трещин и облупившейся краской. Окна исчезли, оставив лишь ровные ряды пустых проёмов, но один из них как-то особенно выделялся. Огромное окно на первом этаже превратилось в зияющий провал, тёмную пасть, словно вырванный кусок прошлого.

Коричневая рама покосилась и потрескалась, сохранив лишь намёк на прежнюю форму. Время стерло стекло, лишило его отражений, но от этого места веяло чем-то знакомым, пробуждающим смутное, едва уловимое чувство – тень воспоминания, ещё не сформировавшегося в мысли.

И вдруг память вспыхнула: Данил вспомнил свой первый школьный день. День, когда Мир Перевернулся.

Тот день. 5 256 820 минут назад

Первое сентября. Данил сжимал в руках букет, кутаясь в слишком новую, ещё неразношенную школьную форму. Дождь моросил, тонкими струйками стекая по его рукавам, капли собирались на туфлях, но он почти не замечал. Волнение сжимало горло. Незнакомые дети, чужие голоса, вся эта суета – он чувствовал себя потерянным.

Но родители как всегда находились рядом. Стояли чуть позади, среди других взрослых. Мама ободряюще улыбалась, папа кивнул ему, как будто говоря: ты справишься. Между родителями, держа их за руки, стоял, вертя головой и с любопытством разглядывая происходящее, младший брат Данила – Боря.

Данил поймал их взгляды – и на миг тревога отступила. Он тоже улыбнулся.

Директор что-то говорил в старый микрофон, голос его терялся в шипении динамиков, будто пробирался к ним сквозь трещины в реальности. Данил слушал вполуха – больше следил за взрослыми, стараясь не потерять их из виду, будто их фигуры могли исчезнуть в любой момент. Когда всё наконец закончилось, детей повели в класс.

Он запомнил этот момент странно отчётливо: длинный коридор, выложенный серыми плитками, запах свеже побеленных стен, тугой скрип обуви о линолеум. Он прошёл в свой класс за учительницей и сел за парту во втором ряду. Рядом опустилась девочка – волосы её были заплетены в две аккуратные косички. Она мельком взглянула на него, не улыбнулась, ничего не сказала. Имени её он так и не узнал.

Учительница заговорила. Её голос был тёплым, ровным, словно мамины сказки перед сном – знакомый и успокаивающий. В дверях стояли родители, выглядывая его среди других детей. Мама махнула рукой, улыбаясь сдержанно, почти незаметно, папа ответил ей лёгкой усмешкой. Рядом с ними вертелся Боря – младший, рвался прорваться в класс, но крепкая рука отца останавливала его каждый раз, мягко, но неотвратимо. Данил улыбнулся в ответ, и тревога в груди ослабла, будто её развеял слабый, но тёплый ветер.

Мамины глаза светились гордостью. А потом наполнились слезами – то ли от счастья, то ли от осознания, как быстро он вырос. Это смутило его, и он неловко отвёл взгляд, стараясь не встречаться с ней глазами.

Это стало последним разом, когда он её видел.

Сначала лёгкая вибрация прошла по полу, едва уловимый толчок – словно где-то далеко рухнула массивная конструкция. А затем – оглушительный вой, резкий, режущий уши, пронизывающий до костей. Воздух задрожал, стены словно вздохнули.

Гул, сопровождаемый протяжным, низким воем, будто гудели паровые трубы.

Стёкла треснули разом, разлетаясь в дрожащие осколки, и в следующую секунду класс взорвался ослепительной белизной. Данила отбросило назад. Крики, звон, чей-то хриплый вскрик слились в единый гул. Его тело подбросило вверх – будто чья-то невидимая рука схватила за грудь и рывком сорвала с места. В следующее мгновение та же сила швырнула его обратно, вдавливая в пол.

Боль. Воздух словно сжался, лёгкие не могли ухватить ни капли кислорода. В ушах стоял звон.

Он слышал плач, обрывки слов, истошные крики, но не мог открыть глаза. Мир метался, рассыпался на пятна, превращался в перевёрнутую карусель из стульев, парт и обломков. Всё закручивалось в хаотичном вихре. Данил попробовал подняться, найти родителей, закричать, но голос застрял в горле – изо рта вырвался лишь сдавленный хрип.

Он не понимал, что произошло. Всё случилось слишком быстро, слишком страшно.

А потом пришла темнота.

Когда Данил открыл глаза, его окружала глухая тьма. Полная, вязкая, давящая. Тишина была такой плотной, что в ушах звенело. Он лежал на холодном кафеле, спиной ощущая шершавую, неуступчивую поверхность бетона.

– Мама? Папа?.. – голос его дрогнул, вырвался всхлипом, больше похожим на мольбу. Он попытался подняться, но чьи-то крепкие руки опустили его обратно.

– Тихо, парень, – прохрипел незнакомый голос из темноты, будто сорванный криком.

– Даня?! – донеслось с правой стороны, знакомо, по-детски испуганно. Боря.

– Боря! – облегчение ударило в грудь, Данил, почти вслепую, протянул руку и нащупал брата. Тот бросился к нему, обнял крепко, отчаянно.

– Да тише вы оба! – снова раздался тот же грубый голос, теперь с угрозой, в которой чувствовалась не злоба, а страх.

Боря всхлипнул и зарыдал. Его плечи дрожали, прижавшись к груди Данила. Слёзы подступили и к глазам самого Данила, но он сжал зубы, сдержался. Паника уже рвалась наружу, но он не дал ей прорваться. Сейчас нельзя. Не сейчас.

Тишину внезапно прорезали сухие электрические щелчки. Под самым потолком, низким и запачканным копотью, дрогнула и вспыхнула лампочка. Она мигнула несколько раз, словно колеблясь, стоит ли ей оживать, а затем загорелась постоянным тусклым, желтоватым светом, от которого стены казались ещё более сырыми и сжимающимися.

Данил зажмурился от резкого света, потом, моргая, открыл глаза. Он медленно огляделся.

Они находились в помещении без окон – низкие потолки, облупленные стены, запах плесени, сырости и чего-то ещё, похожего на канализацию. Воздух был густой, тяжёлый, липкий.

Перед Данилом и Борей на корточках, сидел незнакомец. Его лицо скрывала тень, только изредка, когда он поворачивался, в линзах очков мелькало слабое отражение света – как отблеск чьего-то исчезающего присутствия.

– Парень, слушай меня внимательно, – тихо, но твёрдо произнёс он. – Ты и твой брат пока в безопасности. Скоро придут люди. Они заберут вас. Отвезут туда, где будет спокойнее. Слушайся их. Не отставай. И не теряйся. Понял?

Данил сглотнул. Он кивнул – чуть заметно, неуверенно, но понял.

– А мама… и папа? – прошептал он с трудом справляясь с дыханием. Голос дрожал. – Где они? Я… я хочу к ним…

Он чувствовал, как в груди нарастает сжатый, тугой ком, как глаза предательски наполняются влагой. Но он снова сжал зубы. Слёзы жгли, но он не дал им упасть.

Незнакомец молчал. Несколько секунд – или, может быть, минут – он будто подбирал слова, медленно, осторожно. А потом, так же тихо, как и раньше, заговорил:

– Они просили передать, что теперь ты – за старшего. Что ты отвечаешь за брата. Как в те дни, когда родители уходили и оставляли вас вдвоём. Помнишь?

– Я… я хочу к ним… – голос Данила дрожал, он едва справлялся с дыханием.

– Нет, парень, теперь ты – главный. И ты отвечаешь за своего брата. Ты меня понял? – повторил незнакомец, уже жёстче, как будто от этого зависело что-то важное.

Данил быстро закивал, не доверяя голосу.

– Вот и молодец, – произнёс тот и поднялся в полный рост. Фигура его казалась нереально высокой в свете одинокой лампочки. – Не подведи. Ни его. Ни их.

Слова эти, сказанные спокойно и твёрдо, прорвали что-то внутри. Данил не выдержал.

Он зарыдал, громко, взахлёб, прижимая Борю к себе так, словно хотел защитить его от всего на свете. Боря тоже всхлипывал, но крепко держался за брата. Теперь незнакомец не осаживал их, не шипел, не прятал голос в тени. Он просто молчал.

А когда Данил, чуть позже, приоткрыл заплаканные глаза, то понял, что человека больше нет. Ни шагов, ни следов – будто он и не приходил вовсе. Лишь пустое пространство у стены и медленно качающаяся лампа, отбрасывающая зыбкие тени по бетонному полу.

Это время

Данил внимательно разглядывал остатки здания – по всей видимости, своей бывшей школы. Или того, что когда-то ею было. Эти места одновременно казались знакомыми и чужими, словно искажённое отражение воспоминаний.

Выжившие говорили, что когда мир Перевернулся, всё в мире словно собрали, положили в огромный мешок и высыпали обратно, перемешав всё, что ещё недавно казалось незыблемым. Возможно, это действительно его школа. А может, лишь её часть, вырванная из прошлого и брошенная сюда, в этот хаотичный новый порядок, тогда как остальное разбросало по другому району… если не по другому континенту.

Он помнил, что здание стояло на прямом как стрела проспекте, у которого не было видно конца. За углом проходил канал, а за ним, чуть поодаль, огромное серое здание, опутанное проводами, с белыми приборами для работы с радиосигналами прошлого. Всё имело свою логику и своё место.

Теперь же он находился на странной улице, словно построенной по замыслу безумного градостроителя. Дома, которые явно не должны здесь стоять, выныривали из ниоткуда, торчали под странными углами, сталкивались друг с другом, образуя слепые тупики.

Фонари возвышались посреди некогда проезжей части, а рядом с ними, впритык, теснились крошечные дачные домики – нелепые, потерянные, перенесённые сюда неизвестной силой. Город, как и он сам, пытался вспомнить, каким был раньше, но больше не мог собрать себя воедино.

А вдруг это действительно та школа?

Надежда затеплилась в нём, слабая, почти неощутимая. Он вспомнил слёзы и улыбку мамы, взгляд отца. Они, словно эхо, доносились до Данила из глубины пустого проёма огромного окна на первом этаже.

Вдруг родители оставили ему весточку? Хоть что-то, хотя бы крохотное напоминание о них? Маленькую частичку прошлого, которую можно будет удержать в руках.

Конечно, Данил уже давно не надеялся их найти. Надежда ушла, уступив место пустоте. Со временем чувство родительского тепла, их заботы, их любви растворилось, вытесненное другим – ответственностью.

Борю он не видел уже два года. С того дня, как их разделили, мир сузился до одной простой задачи – выжить и удержать младшего брата где-то в этом разломанном времени. Даже на расстоянии. Даже не зная, что с ним происходит. Забота о себе исчезла первой. Осталось только: чтобы Боря не голодал, не болел, чтобы продержался ещё один день.

Поиск стал единственным шансом. Пусть призрачным, почти нереальным, но другим у него не было. Он хватался за любой след, за любое движение, за любую возможность, даже если она выглядела сомнительной или опасной.

Его жизнь превратилась в цепочку простых, механических действий: достать еду, отработать смену, не сорваться. Он взрослел быстро, потому что иначе было нельзя. Он остался за старшего – и это больше не было ролью, от которой можно отказаться.

Но сейчас, глядя на это здание, Данил вдруг снова почувствовал что-то забытое. В груди вспыхнула искра. Он представил, как найдёт что-то, что докажет: они здесь. Может, мамины серёжки, может, часы отца. Как он возьмёт это с собой. Как покажет Боре, когда найдёт его.

И вдруг, словно лёгкое дуновение ветра, в голове прозвучало странное эхо. Оно было не голосом, не звуком, а чем-то едва уловимым – чем-то, что шевельнулось глубоко внутри. Оно звало. Давало надежду, манило в слепую темноту зияющего портала, в огромный провал окна, которое, казалось, вело не внутрь здания, а куда-то дальше, глубже – туда, где время больше не существовало.

Он посмотрел на Проводника. Тот сидел спиной ко всем, опираясь на свой посох. Лампочка мигнула один раз – прошло пять минут, значит оставалось ещё десять.

Проводник не двигался. Он сидел, застыв, словно каменная гаргулья на краю обрыва, охраняющая свой маршрут. Лёгкий ветер шевелил края его плаща, но он продолжал сидеть не шелохнувшись, не ослабляя хватки на посохе. Казалось, он не отдыхал, а просто замирал между переходами, словно был частью этого пути, связанной с ним неразрывными нитями.

Данил оглянулся назад. Вереница людей, искавших хоть немного покоя, растянулась вдоль обломков. Позади тихо посапывал пожилой мужчина, бредший всю дорогу на четвереньках. Его руки, в багровых ссадинах и запёкшейся крови, безвольно лежали на земле. Он больше не мог двигаться. Он уснул от изнеможения, словно его тело само отключилось от боли.

Главное правило перехода – не нарушать цепь. Но ведь это всего три метра…

Данил решился.

Он медленно двинулся к стене здания, краем глаза наблюдая за остальными. Люди сидели, опустив головы, кто-то дремал, кто-то просто смотрел в пустоту. Безучастные, измученные, они не замечали ничего вокруг. Никто не обратил внимания.

Шаг. Всё спокойно. Ещё шаг. Тишина.

Перед ним возвышалась стена. Блеклая, покрытая сеткой трещин, местами облупившаяся, испещрённая следами времени. Краска давно выгорела, обнажив грубую поверхность бетона. Там, где когда-то стояли окна, теперь зияли пустые проёмы, и среди них выделялся один – тот самый огромный провал, тёмная пасть, впивающаяся в здание, словно рваная рана.

Он коснулся стены. Холодной, шершавой, сухой. Данил сглотнул. Теперь, когда он стоял вплотную к зданию, оно казалось выше, чем в его памяти.

Подняться оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Оконный проём находился на высоте в два человеческих роста, подоконник широкий, гладкий, осыпавшийся по краям. В щелях между стеной и рамой скопилась вековая пыль, оседавшая серым налётом на пальцах.

Данил нашарил ногой едва заметный выступ в кладке, оттолкнулся вверх, но ботинок соскользнул и парень ударился локтем о стену. Тихо выругался сквозь зубы, спустился обратно и сделал еще одну попытку.

Нащупав более надёжную точку опоры, толкнулся вверх, напряг мышцы и, наконец, уцепился. Пальцы скользнули по раме, но в последний момент он сумел вцепиться крепче, судорожно хватаясь за её остатки. Пластик был сухим, местами потрескавшимся, но пока держался.

Он перенёс вес на руки, вытянулся, перекинул одну ногу через подоконник, чувствуя под собой пустоту. В этот момент раздался хруст – кусок рамы, за который он держался, поддался и сломался, посыпавшись вниз. Данил с силой рванулся грудью вперёд, едва удержав равновесие.

Падение.

Он замер, лёжа на животе, прижимаясь к холодному камню, тяжело дыша, восстанавливая силы. Тьма сомкнулась вокруг.

Данил осторожно приподнялся, смахнул пыль с одежды и выглянул обратно в окно. Группа отдыхала, сгорбленные фигуры людей едва двигались, растворяясь в тусклом свете. Никто не смотрел в его сторону. Всё спокойно. Парень развернулся и направился вглубь школы.

Под подошвой старых ботинок поскрипывало стекло, скрежетали куски штукатурки и кирпичей. Воздух душил тяжёлой, пропитанной пылью сыростью и выцветшей краской, слабо различимым запахом старой мебели, впитавшим в себя десятилетие одиночества.

Коридор вытягивался в темноту, узкий и гулкий. Пол покрыт потрескавшимся линолеумом, местами вспучившимся и сорванным, обнажающим шероховатый бетон. Потолок провисал, ржавые разводы растекались пятнами, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, некогда скрытую под слоями ремонта.

Справа и слева тянулся ряд дверей – одинаковых, высоких, с облупившейся краской. Некоторые распахнуты, другие плотно закрыты, будто за ними ещё кто-то оставался, в ожидании… но там скрывались только мёртвые классы.

Внутри – пустота.

Стены с рваными следами от досок и стендов, осыпавшийся пол, заваленный обломками. Где-то валялся перевёрнутый шкаф с выбитыми полками, в углу стояла сломанная парта, её металлические ножки проржавели и перекосились.

Шаг за шагом он двигался вперёд, стараясь не торопиться, но и не останавливаться. Где-то впереди мерцал тусклый свет.

И вновь это странное эхо, зов откуда-то из глубины, прозвучало в его голове, с каждым шагом становясь всё громче, всё отчётливее. Оно не было голосом, но пронизывало сознание, будто старый, забытый мотив, который внезапно всплывает в памяти.

Данил приближался к приоткрытой двери из-за которой, словно дрожащий в темноте огонёк, пробивался зыбко колышущийся свет,. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце отбивало неровный ритм. Осторожный шаг вперёд. Он заглянул внутрь.

Внезапно из его горла вырвался сдавленный стон, смешанный со вздохом. Он не мог поверить. Не мог осознать.

Люди в классе стали застывшими тенями прошлого. Всё вокруг замерло так, как в тот момент – ничего не осело, ничего не сдвинулось, словно кто-то нажал на паузу десять лет назад. Пыль висела в воздухе плотной завесой, но не двигалась, не оседала на партах и полу.

Учебники так и остались раскрытыми, страницы выгибались, будто подхваченные невидимым ветром. Брошенные в спешке карандаши застыли на весу, едва касаясь краёв столов, будто только что выпали из детских рук.

Из окон падал мягкий приглушённый свет. Такой же, каким он был в тот день, когда Данил впервые пошёл в школу. Свет первого сентября – тёплый, неуверенный, пробивающийся сквозь серое небо и моросящий дождь. Он ложился на парты, освещая учебники, застывшие спины учеников.

Кто-то застыл с раскрытым ртом, на полпути к крику. Другие замерли в падении, так и не достигнув пола, их тела зависли в воздухе, как незавершённое движение.

Казалось часть класса закрутило в вихре, а часть так и не заметила ужасающих и смертоносных явлений того дня.

И прямо в дверном проёме, на границе между прошлым и настоящим, он увидел спину отца.

Отец стоял в той же одежде, в которой был десять лет назад. Куртка, чуть потрёпанная на локтях, обувь, покрытая тонким слоем пыли. Его поза была напряжённой, замершей, но в ней всё ещё чувствовалось движение – словно он сделал шаг внутрь, и время схватило его, оставив на пороге.

Отец уже переступил черту, из-за которой нельзя вернуться. Его рука слегка вытянута вперёд, пальцы едва разжаты, будто он пытался кого-то схватить.

Данил медленно поднял взгляд. За плечом отца он увидел маму. Она смотрела на своего мужа. В ее глазах застыло удивление и подступающий ужас.

Отец бежал к ней. Его рука протянута, но расстояние между ними так и не сократилось. Они не успели друг до друга коснуться.

Данил чувствовал, как его разум отказывается принимать происходящее, но сердце уже билось, выворачиваясь от боли.

Это они. Его мама. Его папа. Он хотел закричать, позвать их, но воздух застыл в горле, как и всё в этой комнате.

Время не стерло боль Данила. Она не сгорела, не исчезла, не превратилась в прах, как думал он. Боль осталось здесь. Как рана, которая не может зажить.

Шаг. Потом ещё один.

Пальцы дрожали, тянулись вперёд. Он должен коснуться отца, почувствовать под ладонью его тёплую кожу, вырвать его из этой проклятой тьмы. Голова закружилась, в груди сжалось. Он схватился за дверь, собираясь рвануть вперёд, дотянуться до отца…

Но что-то с силой отбросило его назад. Удар.

Тело впечаталось в стену, в глазах вспыхнули искры. Воздух вырвался из лёгких, грудь пронзила боль, а в ушах зазвенело.

Раздался металлический, гулкий, отзывающийся вибрацией в воздухе голос:

– Что ты тут делаешь?.

Данил поднял глаза и увидел в проёме двери силуэт Проводника.

Тот прижимал его к стене, наклонившись так близко, что дыхание ощущалось сквозь холод металла. Лица не видно – его скрывала металлическая маска, затянутая тенью капюшона.

Черные линзы, глухие, пустые, смотрели прямо на него, не отражая света. Маска старая, покрытая царапинами, с краской облупившейся по краям обнажая тёмный, потускневший металл. В местах, где время особенно безжалостно точило её поверхность, проступали следы ржавчины – тонкие, рваные прожилки, будто окаменевшая кровь.

– Это временная ловушка, – прошептал угрожающе Проводник. – Попавший в неё замедляет своё время в миллионы раз. Зачем полез?

После того как Мир Перевернулся, время и пространство сошли с ума. По всему миру начали появляться аномальные зоны – места, где время ускорялось, замедлялось… или делало что-то куда хуже. Аномалии могли быть крошечными, размером с ладонь, или же растягиваться на тысячи гектаров.