Илья

Роман Морозов

Илья

О нём будут говорить, будто он был неуязвим.

Но он просто знал, где стоять.

И знал, когда уйти.

Вступление.

1963 год. Протокол №…

Пыль в луче мощной лампы была не пещерной, а лабораторной, сухой и бездушной. Она висела в воздухе операционной, где не оперировали живых, а вскрывали время. Профессор Борис Витальевич Михайлов, заведующий кафедрой судебной медицины, щёлкнул выключателем. Рентгеновский снимок на световом экране проявился, как призрак: чёрно-белый позвоночный столб, тяжёлый и странный.

– Смотрите, – его голос был ровным, дикторским. – Не травма. Патология. Диффузный идиопатический гиперостоз. Болезнь Форестье.

Аспирант Алексей, приглашённый как консультант-историк, присвистнул. Он знал эти термины лишь по учебникам.

– Что это значит, Борис Витальевич?

– Значит, что в молодости этот мужчина, возможно, с трудом мог нагнуться за упавшей ложкой. Испытывал боль. Скованность. Его могли считать калекой.

Он перевел луч на другой снимок – грудная клетка. И тут ровный тон профессора дрогнул. На четвёртом ребре слева зияла идеальная, зловещая пробоина. Аккуратная, как штамп. Вокруг – веером трещины, словно от удара невероятной силы.

– А это, – сказал Михайлов тихо, – уже не болезнь. Это приговор. Колото-рубленая рана. Копьё или меч. В сердце или лёгкое. Смерть, скорее всего, была мгновенной.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом аппаратуры. Алексей смотрел на стол, где лежали останки. Не мощи – объект исследования по акту №… Кости были огромны. Плечевые кости, как черенки лопат, массивный череп. Профессор уже снял промеры: 177 сантиметров. Для мужчины XI-XII веков, чей среднестатистический современник был на голову ниже, – настоящий исполин. Возраст – 40-55 лет. Расцвет сил. Или его износ.

– Два несовместимых факта в одном теле, – проговорил наконец Михайлов, снимая очки. – Хроник. Воин. Причём воин высокого класса, судя по зажившим старым переломам. И в то же время – человек, нёсший на себе тяжёлую, калечащую болезнь. Кто он?

Алексей медленно поднял глаза от своих потрёпанных тетрадей, куда он неделями выписывал летописные обрывки и фольклорные своды. Он боялся произнести это вслух в стенах сугубо научного учреждения, где миф считался помехой для факта.

– Борис Витальевич, – начал он осторожно. – По описанию… по параметрам… Это очень похоже на…

– Не надо имён, – резко оборвал профессор, но его взгляд был не сердит, а сосредоточен. – Нам нужны не имена, а биография. Тело её не скрывает. Оно её кричит. Болезнь, превратившая юношу в беспомощного. Потом – феноменальная физическая мощь, выкованная вопреки боли. И в конце – смерть от вражеского железа в грудь. Вы понимаете, что это за сюжет?

Алексей понимал. Это был сюжет, который тысячу лет пели слепые гусляры в деревнях. Сюжет о сидении на печи, о чудесном исцелении, о богатырской дороге и конечной неуязвимости, предательски нарушенной.

Профессор Михайлов подошёл к столу и накрыл останки белым холстом. Действие было почти что сакральным.

– Начинаем протокол, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не сухая констатация, а азарт первооткрывателя. – Объект исследования: мужчина, 40-55 лет, эпоха Киевской Руси. Рост 177 см, гиперстеник. Прижизненные диагнозы: болезнь Форестье, множественные зажившие переломы. Причина смерти: проникающее ранение грудной клетки.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на Алексея.

– Предварительная историческая гипотеза, требующая проверки: перед нами возможный антропологический прототип эпического героя, известного под именем Илья Муромец. Работаем.

За окном светило обычное киевское солнце 1963 года. Но в этой комнате, под светом ламп и мерцанием рентгеновских снимков, только что была пробита брешь во времени. Учёные в белых халатах неожиданно для себя встали на порог самой настоящей былины. Им предстояло теперь не просто описать кости, а разгадать судьбу. Судьбу, которая началась за восемь веков до них, в дремучих лесах Поочья, где мальчик с горящими от лихорадки и немощи глазами впервые попытался пошевелить пальцами ног и не смог.

Глава 1. Сидение

Печь была тёплая, шершаво-белёная, с трещинками, в которые забивалась зола. На ней можно было лежать, можно было сидеть, можно было смотреть в потолок, где копоть собиралась в узоры, похожие на карты незнакомых земель. Он знал эти узоры наизусть. Если долго смотреть на один и тот же, начинало казаться, что он движется.

Он сидел здесь всегда.

Сначала его клали. Потом он научился сам подтягиваться локтями, поворачивать корпус, устраиваться так, чтобы не тянуло в пояснице и не ломило ноги. Ноги были чужими – тяжёлыми, непослушными. Они лежали, как вещи, которые забыли унести. Иногда он пытался пошевелить пальцами. Иногда ему казалось, что получилось. Потом боль приходила – тупая, вязкая, и он переставал.

– Не дёргайся, – говорила мать. – Хуже будет.

Он кивал. Он был послушным.

Днём изба жила своей жизнью. Кто-то входил, кто-то выходил, пахло дымом, кислой капустой, мокрой шерстью. Его обходили, как обходят лавку или кадку: не со зла, а по привычке. Иногда на него натыкались взглядом – тогда взгляд быстро отводили. Смотреть долго было неловко.

Он знал, как звучит жалость. Она говорила тише обычного, словно боялась спугнуть.

– Бедовый он…

– Бог дал – Бог взял…

– Может, отлежится…

Последнее говорили чаще всего. Это слово ему не нравилось. Отлёживаются после работы. А он не работал.

Дети заходили в избу шумно, как ветер. Сначала они пытались играть рядом, потом – мимо. Один раз его ровесник, рыжий, с обветренными губами, спросил прямо:

– А ты чего не встаёшь?

Он подумал и ответил честно:

– Не могу.

Рыжий постоял, посмотрел на его ноги и больше не спрашивал. Потом стал бегать мимо быстрее, как будто боялся, что «не могу» – заразное.

Отец приходил вечером. Он был высокий, плечистый, пах землёй и потом. Садился на лавку, долго молчал, глядя в пол. Иногда поднимал глаза и смотрел на печь – не на сына, а на печь, как на вещь, с которой ничего нельзя сделать.

– Как он? – спрашивал отец.

– Сидит, – отвечала мать.

Это было и вопросом, и ответом.

Он слушал разговоры взрослых. О войнах. О князьях. О том, кто с кем пошёл и кто откуда не вернулся. Эти слова летали над избой, как птицы, и никогда не садились рядом с ним. Он знал, что есть дороги, по которым ходят мужчины с оружием, и есть места, где решается что-то важное. Просто эти места были не для печи.

Иногда приходили странники. Они говорили громко, ели жадно, смеялись. Один, старый, с белыми глазами, играл на гуслях. Звук был тонкий, будто натянутая нить. Он слушал, затаив дыхание. В песне были люди, которые вставали, когда не могли. Были силы, которые приходили ниоткуда. Он не верил словам, но верил голосу – в нём не было жалости.

Ночью он долго не спал. Тело ныло, будто его медленно выкручивали изнутри. Он считал удары сердца, чтобы не думать. Иногда злился. Не громко – внутри. Злость была тёплая, как уголь, и от неё становилось легче. Он не знал, на кого злится. Может быть, на ноги. Может быть, на печь. Может быть, на себя за то, что ждёт.

Однажды утром он попробовал снова. Просто так, без надежды. Напрягся, задержал дыхание. В пояснице стрельнуло, в бёдрах потянуло, и он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Ничего не произошло. Он выдохнул и рассмеялся – коротко, беззвучно. Смех был странный, как у взрослого.

Он понял тогда простую вещь: ждать – тоже дело. Если сидеть достаточно долго, начинаешь видеть больше, чем те, кто бегает.

В тот день в деревне появились чужие.

Чужих в деревне не любили, но не впустить – считалось грехом.

Особенно тех, кто шёл пешком и просил не ночлега даже, а просто тепла. Таких пускали по обычаю: отогреться, поесть, переждать. Не из доверия – из страха нарушить порядок, который старше любой деревни.

Мать впустила их молча. Отворила дверь, посторонилась, дала пройти.

Старцы ступили в избу тяжело, не оглядываясь, как входят туда, где им уже бывали рады и не рады одинаково. Они не кланялись и не осматривались – сразу прошли к теплу, к печи, будто знали, куда идут.

Только тогда один из них поднял глаза.

Взгляд был светлый и тяжёлый, как вода в колодце. Не любопытный, не жалостливый. Таким смотрят не на человека – на меру. Старец задержал глаза на нём дольше, чем позволяла вежливость, и не отвёл их сразу. Будто прикидывал, не сколько лет прошло, а сколько ещё выдержит.

Он не отвернулся.

Он уже знал, как отводят взгляд. Знал, как делают вид, что не заметили. Этот был другой. В нём не было спешки. И не было страха.

– Сидишь, – сказал старец негромко.

Это не было вопросом. И не было укором.

Мать замерла у двери, словно хотела что-то сказать и передумала. Отец поднял голову от лавки, но тут же снова опустил глаза. В избе стало тише, чем ночью. Даже печь перестала потрескивать, будто слушала.

Он кивнул.

– Давно, – добавил старец после паузы.

Он снова кивнул. Слова здесь были лишними. Всё нужное и так лежало на виду.

Старец посмотрел на его ноги, потом – на руки. На плечи. На спину. Взгляд двигался медленно, без суеты, как будто время для него шло иначе. Потом он кивнул сам себе, словно отметил что-то важное, и отвернулся.

Больше он на него не смотрел.

Старцы уселись у тепла, ели молча, не спеша. Говорили о дороге, о холоде, о том, где ночевали. Обычные слова. Но изба уже была другой. Не хуже и не лучше – просто не прежней.

Он снова смотрел в потолок, на копоть и трещины. Они были всё те же. Но теперь ему казалось, что узоры сдвинулись. Совсем чуть-чуть. Так мало, что никто бы не заметил.

Кроме него.

Он не знал, что это значит.

Он не ждал ничего.

Он просто понял: мир посмотрел на него и не отвернулся.

Глава 2. Квас

К тридцати с лишним годам он уже не сидел на печи.

Он ходил. Медленно. Неровно. Как человек, который каждое движение сначала решает внутри, а потом уже делает. Ноги слушались не сразу, будто между мыслью и шагом всегда стояла пауза. Иногда он опирался на стену, иногда – на лавку, иногда просто ждал, пока боль отпустит.

Деревня к этому привыкла. Его перестали жалеть и не начали уважать. Он был где-то между. Не работник – и не калека. Человек, который «ходит, да не ходок».

Он носил воду, когда мог. Чинил, что можно было чинить сидя. Руки у него стали крепкие, плечи – широкие. Спина держала больше, чем ноги. Боль никуда не делась, но стала привычной, как холод по утрам.

В тот день старцы пришли под вечер.

Он услышал их ещё издали – шаги, разговор, кашель. Мать была во дворе. Он сидел у стола, перебирая ремешки, когда дверь скрипнула.

– Мир дому, – сказал старший, переступая порог.

– И вам мира, – ответила мать. – Куда путь держите?

– Куда Господь направит, – сказал старец. – Дай испить, хозяйка. Квасу бы.

Мать посмотрела на сына. Не спрашивая – как смотрят на того, кто сам решит.

Он поднялся медленно, опёрся ладонью о стол, выпрямился.

– Я подам, – сказал он.

Старцы переглянулись, но ничего не сказали.

Он дошёл до кадки, зачерпнул ковш. Донёс. Подал.

Старший взял квас, но пить не стал сразу – посмотрел на него внимательно, снизу вверх, будто мерил не рост, а вес.

– Как звать тебя, хозяин? – спросил он.

Он ответил не сразу.

Так спрашивали редко.

– Илья, – сказал он. – Из Мурома.

Старец кивнул, словно услышал имя знакомое, но не связал его ни с чем.

– Илья… – повторил он негромко. – Сидел?

– Сидел, – сказал Илья.

– Долго?

– Почитай всю жизнь.

Старец отпил кваса. Вытер губы рукавом.

– А ныне ходишь.

– Хожу, – ответил Илья. – Как Бог даст.

– А боль держит?

Илья усмехнулся краем рта.

– Держит. Да не спрашивает.

Второй старец, что всё это время молчал, сказал:

– Терпелив ты.

– Пришлось, – ответил Илья.

Старцы переглянулись. В этом взгляде не было ни удивления, ни жалости – только узнавание, будто сошлось что-то давно ожидаемое.

– Спасибо за квас, Илья Муромец, – сказал старший.

Сказал просто. Без ударения. Как говорят имя тому, кого запомнили.

Илья кивнул.

Имя прозвучало – и осталось. Ничего не изменив и изменив всё.

Старцы посидели ещё немного, поговорили о дороге, о холоде, о людях. Потом поднялись.

– Береги спину, – сказал один.

– И ноги, – добавил другой. – Они тебе ещё путь покажут.

Дверь за ними закрылась.

Илья стоял посреди избы. Стоял ровно. Не держась.

Он сделал шаг. Потом ещё один.

Боль была. Но она больше не решала за него.

Он тихо сказал, не вслух, будто пробуя имя на вес:

– Илья.

И пошёл.

Глава 3. Дорога. Первый бой. Первые доспехи

Он вышел из деревни на рассвете.

Не потому, что так было положено, а потому что утром идти легче: тело ещё не успевает вспомнить боль. Земля была влажной, воздух – холодным. Он шёл медленно, прислушиваясь к себе, как слушают спутника, которому нельзя до конца доверять.

Первые вёрсты дались тяжело. Спина ныла, ноги тянуло, будто их удерживали сзади. Он останавливался, ждал, пока отпустит, и шёл дальше. Не считал шаги – считал остановки. Их было много.

К полудню он понял главное: дорога не ждёт.

Если сел – трудно подняться. Если лёг – можно не встать вовсе. Поэтому он шёл, когда мог, и останавливался лишь тогда, когда больше нельзя было идти.

Ночевал под навесом у дороги. Земля была жёсткой, непривычной. Он долго искал положение, в котором спина не ломила так сильно. Печи не было – и это ощущалось странно, будто отрезали часть привычного мира.

Утром он поднялся не сразу. Но поднялся.

На третий день он нагнал обоз.

Два воза, старый возница и молодой лет семнадцати. Шли медленно, часто останавливались. Он поравнялся с ними и пошёл рядом, не спрашивая и не отвечая.

– Куда путь держишь? – спросил возница, не оборачиваясь.

– Куда выведет, – ответил он.

Возница хмыкнул и больше не расспрашивал.

Разбойники вышли из леса без крика. Трое. Не ряженые и не лихие – обычные. С палками, ножами и коротким копьём. Такие знали своё дело.

– Стой, – сказал один.

Возница сразу остановил воз. Молодой побледнел и схватился за борт.

Он не остановился.

Он шагнул вперёд – не резко, не быстро. Так, как идут навстречу тяжёлой работе.

– Иди своей дорогой, – сказал разбойник, оглядев его. – Не твоё.

Он посмотрел на обоз. Потом – на молодого.

– Моё, – сказал он тихо.

Удар пришёлся в спину. Он не успел увернуться – только напрягся. Боль вспыхнула резко, зло, как огонь. Он глухо выдохнул и ударил в ответ.

Он не умел биться.

Он умел терпеть.

Палка сломалась о его плечо. Он схватил обломок, рванул – человек не удержался, упал. Второй пошёл с ножом. Он встретил его посохом, тяжёлым, как лом, и ударил в грудь. Воздух вышел из разбойника хрипом.

Третий отступил и побежал, не оглядываясь.

Он стоял, тяжело дыша. Ноги дрожали, спина горела, но он стоял.

Возница смотрел на него долго, словно пытался понять, что перед ним.

– Кто ты таков? – спросил он наконец.

– Илья. Из Мурома, – ответил он.

Имя прозвучало спокойно, без веса.

У одного из разбойников была кольчуга – старая, местами порванная, с вмятинами. Видно, снятая с чужого тела.

Возница посмотрел на железо, потом – на Илью.

– Возьми, – сказал он. – Мне она ни к чему.

Илья поднял кольчугу. Железо было тяжёлым. Он надел её не сразу – прислушался к спине, к дыханию. Кольчуга давила, тянула вниз, возвращая знакомую боль.

Он стиснул зубы и затянул пояс.

– Тяжко? – спросил молодой.

– Тяжко, – ответил Илья. – Значит, так надо.

Он пошёл дальше уже в железе. Шаг стал медленнее, но спина держалась ровнее, словно тяжесть не только давила, но и собирала его воедино.

Тогда он понял ещё одну простую вещь:

дорога не делает человека сильным.

Она лишь показывает, что в нём уже есть.

Илья Муромец шёл к Киеву.

Пока ещё не зная – зачем.

Глава 4. Слухи

Сначала ничего не изменилось.

Он шёл тем же шагом, останавливался так же часто, спал так же плохо. Кольчуга тянула плечи вниз, к вечеру спина ныла сильнее, чем прежде. Иногда он снимал её и нёс на плече, как мешок с камнями. Потом снова надевал – не потому, что нужно было, а потому, что без неё было странно, будто что-то забыто.

Люди попадались редко. Кто-то здоровался, кто-то отворачивался. Спрашивали о дороге, о воде, о ночлеге. Иногда спрашивали имя.

– Илья, – отвечал он. – Из Мурома.

Имя принимали спокойно. Как принимают название места, где никогда не были.

Однажды он заночевал у постоялого двора. Хозяин был человек немногословный, с узкими глазами и привычкой слушать больше, чем говорить. Он пустил Илью под навес, дал миску похлёбки и кружку тёплого питья.

Утром, когда Илья уже собирался идти, хозяин сказал:

– Вчера про тебя говорили.

Илья остановился.

– Кто?

– Купцы. Сказывали, по дороге к Мурому разбойников разогнали. Один, мол, был – здоровый, в железе. Один против троих.

Илья нахмурился.

– Я не был в железе.

Хозяин пожал плечами.

– А теперь – в нём.

Он сказал это без усмешки. Как факт.

Дальше стало хуже.

В следующей деревне его спросили:

– Это ты, что ли, тех лесных побил?

– Не бил, – ответил Илья. – Отогнал.

– Так и говорят, – кивнул человек. – Побил.

Слово было тяжёлое. Оно не помещалось в случившемся, но уже жило своей жизнью.

Через день его назвали иначе.

– Муромец, – сказал кто-то, глядя снизу вверх. – Ты ведь из Мурома?

Илья не стал поправлять.

Он заметил, что люди смотрят теперь не на ноги. Сначала – на плечи. Потом – на руки. Потом – на лицо. Как будто искали подтверждение тому, что уже решили.

Однажды вечером он сидел у костра с тремя путниками. Говорили о дороге, о налогах, о княжеских людях. Потом один из них сказал:

– Слыхали, есть такой – Муромец. Хромой был, а теперь ходит. Разбойников не боится.

– А ты откуда знаешь? – спросил другой.

– Говорят.

Илья молчал и смотрел в огонь. Пламя трещало, искры взлетали и гасли.

– Говорят, он к Киеву идёт, – добавил третий.

Илья поднял голову.

– Зачем?

Трое посмотрели на него так, будто вопрос был странным.

– Как зачем? – сказал первый. – Все туда идут.

Ночью он долго не спал. Слухи шли впереди него, быстрее, чем он мог идти. Они были легче, смелее, сильнее. В них он не уставал, не останавливался, не снимал кольчугу. В них он уже был тем, кем ещё не стал.

Это пугало.

Утром он пошёл дальше, стараясь не догонять собственное имя. Но к полудню его окликнули.

– Эй, Муромец!

Он обернулся не сразу. Потом – всё-таки обернулся.

Человек, который звал, смотрел с ожиданием. Как смотрят на того, кто должен.

Илья понял: дороги назад уже нет.

Не потому, что путь далёк.

А потому, что имя ушло вперёд и не собиралось ждать.

К вечеру впереди показались первые киевские земли.

Он остановился, долго смотрел на дорогу, потом поправил ремень кольчуги и пошёл дальше.

Не как герой.

Как человек, за которым уже идут слова.

Глава 5. Киев

Киев открылся не сразу.

Сначала была дорога – шире, плотнее утоптанная, с колеями от возов. Потом – люди. Их становилось больше, и они шли не так, как в деревнях: быстрее, увереннее, не оглядываясь. Каждый знал, куда идёт. Это чувствовалось.

И только потом показались стены.

Илья остановился. Не от усталости – от привычки. Посмотрел. Постоял. Пошёл дальше.

У ворот его не встретили.

Стража стояла в тени, лениво переговариваясь. Один из них посмотрел на Илью, задержал взгляд на кольчуге, потом – на походке. Не спросил ничего, лишь кивнул другому.

– Проходи, – сказал он.

Город принял его сразу и не принял вовсе.

Здесь не смотрели долго. Здесь не было времени. Люди шли мимо, задевали плечом, ругались, смеялись, торговались. Запахи били в нос: дым, рыба, пот, хлеб, навоз. Звуки накладывались друг на друга, как слои ткани.

Илья шёл медленно, и город это замечал.

Кто-то оборачивался. Кто-то шептал. Он слышал своё имя – не всегда полностью, иногда обрывком.

– …Муромец…

– …тот самый…

– …говорят, один ходит…

Он не отвечал.

На торгу он остановился. Не потому, что хотел, – потому что дальше было тесно. Рядом торговали кожей, рядом – железом. Он почувствовал это раньше, чем увидел: знакомый холод.

Оружейник был сухой, с короткой бородой и тяжёлым взглядом. Он посмотрел на Илью снизу вверх.

– Чужой, – сказал он. Не вопросом.

– Да.

– Зачем пришёл?

Илья подумал.

– Не знаю.

Оружейник усмехнулся.

– Тогда ты тут не задержишься.

Он отвернулся, и разговор был окончен.

К вечеру Илья понял: в Киеве нет места для того, кто не знает, зачем он здесь. Здесь не спрашивали, откуда ты. Здесь спрашивали – что ты умеешь.

Ночевал он у стены, под навесом, где уже лежали такие же – люди без дела и имени. Кто-то храпел, кто-то тихо говорил, кто-то смотрел в темноту.

– Это ты, что ли, Муромец? – спросил голос из темноты.

Илья не сразу ответил.

– Илья, – сказал он. – Из Мурома.