Секунды, которые изменили всё снова

Никита Хмарский

Секунды, которые изменили всё снова

Глава 1. Снова здесь

Никита давно заметил: время перестало вести себя странно.

Оно больше не тянулось, не сжималось, не отзывалось на его мысли. Утро приходило тогда, когда должно было, вечер – без задержек, дни сменяли друг друга спокойно и даже скучно. Иногда он ловил себя на этом ощущении – скуке – и каждый раз слегка улыбался. Когда-то он мечтал именно о ней.

Он сидел на кухне, глядя, как за окном медленно оживает город. Кто-то внизу выгуливал собаку, машина с включённым поворотником слишком долго не решалась тронуться с места, в соседнем доме кто-то распахнул окно и выпустил наружу запах жареного хлеба. Всё было слишком настоящим, чтобы сомневаться.

Лиза ещё спала. Он слышал её дыхание – ровное, спокойное, без тревоги. Это было самым надёжным доказательством того, что он здесь. Не где-то между, не раньше и не позже, а именно здесь, в этом утре, которое не требовало от него решений.

Раньше в такие моменты он непроизвольно прислушивался к себе: А если сейчас? А если попробовать?

Теперь – нет.

Мысль о возвращении в прошлое казалась не просто опасной или неправильной. Она казалась… нелепой. Как попытка снова стать тем, кем он уже не был. Он знал: то, что с ним происходило раньше, больше не повторится. Не потому что он запретил себе. А потому что что-то закрылось.

Как закрывается дверь, за которой осталась комната, в которую ты больше не вернёшься – даже если очень захочешь.

Он допил остывший кофе и поставил кружку в раковину. День обещал быть обычным. Встреча с отцом ближе к вечеру, потом, возможно, прогулка. Может быть, друзья заглянут – Настя писала вчера, что хочет выбраться куда-нибудь за город в ближайшие выходные.

Жизнь складывалась. Без усилий. Без вмешательств.

Никита поймал себя на том, что больше не вспоминает прошлое так, как раньше. Оно не тянуло его назад, не требовало исправлений. Оно стало чем-то вроде старого дома, мимо которого ты проходишь и думаешь: я там жил. Не больше.

Он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Лифт ехал долго, застревая на этажах, и Никита впервые за много лет не раздражался. Он просто стоял, прислонившись к стене, разглядывая своё отражение в потускневшем зеркале.

Лицо было знакомым. Чуть уставшим, но спокойным. Никаких следов того, кем он был раньше.

Когда двери лифта открылись, Никита сделал шаг вперёд – и на мгновение замер.

В стеклянной поверхности напротив он увидел движение. Не резкое, не пугающее – просто чьё-то отражение, которое не совпало с его жестом. Как будто кто-то сделал шаг чуть позже. Или чуть раньше.

Никита моргнул.

Отражение стало обычным.

Он вышел на улицу, вдохнул прохладный утренний воздух и пошёл по знакомой дороге. Город жил своей жизнью, не замечая его. И это было правильно.

Он шёл и думал только об одном: как странно – наконец-то не хотеть ничего менять.

И именно в этот момент ему впервые показалось, что прошлое не ушло.

Оно просто перестало ждать, пока его позовут.

Он шёл медленно, не потому что спешить было некуда, а потому что город наконец позволял себя рассматривать.

Раньше улицы были для него лишь точками на маршруте: отсюда – туда, здесь – поворот, там – решение. Теперь они существовали сами по себе. Фасады домов облупились не из-за времени, а просто потому что так бывает. Кафе на углу сменило вывеску, но запах кофе остался тем же. В сквере убрали старую лавку, на которой когда-то сидели допоздна, спорили, смеялись, делали вид, что всё впереди.

Гоши не было уже несколько лет.

Мысль о нём больше не накрывала резко, без предупреждения. Она приходила спокойно, почти вежливо, как человек, который знает – ему рады, но плакать больше не обязательно. Никита иногда ловил себя на том, что вспоминает не сам момент утраты, а какие-то глупые детали: как Гоша всегда опаздывал, как однажды перепутал их куртки, как смеялся слишком громко в местах, где стоило бы молчать.

Боль не исчезла. Она просто перестала быть острой.

Он научился жить с этим – и это было, пожалуй, самым неожиданным результатом всего, что с ним случилось. Никакие возвращения, никакие попытки что-то переиграть не дали бы ему этого ощущения. Только время. Самое обычное, текущее вперёд.

На работу он теперь ходил пешком. Новая – и по-настоящему новая, не как раньше, когда любое «начало» было лишь очередной версией старого. Небольшая команда, спокойный ритм, задачи, которые не требовали героизма. Никита впервые делал что-то, не думая о том, как это отзовётся через год или пять лет.

Коллеги знали о нём немного. Он был просто Никитой – не тем, кто «много пережил», не тем, кто «странно смотрит в никуда». Иногда они шутили, что он слишком внимателен к мелочам, слишком спокойно реагирует на проблемы. Никита улыбался и не объяснял, что после хаоса любое равновесие кажется подарком.

Он остановился у пешеходного перехода, пропуская поток машин, и вдруг понял: он больше не ищет в толпе знакомых лиц. Не ждёт увидеть кого-то, кого здесь быть не должно.

Раньше город был для него напоминанием о потерях. Теперь – о том, что осталось.

Лиза часто говорила, что он стал другим. Не новым – просто другим. Более тихим. Более присутствующим. Он не спорил. Иногда по вечерам они сидели на кухне, почти не разговаривая, и это молчание не пугало. Оно не требовало заполнения.

Всё действительно стало лучше.

Не идеальным – но честным. Без попыток что-то удержать силой. Без желания вернуться и проверить, а вдруг можно иначе.

Никита перешёл дорогу и свернул на улицу, ведущую к работе. Солнце поднялось выше, город окончательно проснулся, и в этом движении было что-то успокаивающее. Как будто мир наконец-то шёл туда, куда должен был идти.

Он ещё не знал, что именно это ощущение – что всё встало на свои места – и было самым тревожным из возможных.

Потому что вещи, которые слишком хорошо устроились, обычно делают это перед тем, как начать сходиться обратно.

Телефон завибрировал в кармане, когда он уже почти дошёл до офиса.

Никита достал его на ходу, машинально, не ожидая ничего важного.

На экране – Аня.

Аня:

Ты сегодня занят?

Он замедлил шаг, прислонился плечом к холодной стене дома и задумался на секунду дольше, чем требовалось.

Никита:

Работа до вечера. А что?

Ответ пришёл почти сразу.

Аня:

Хочу сходить к Гоше. Посидеть. Поговорить. Если сможешь – приходи.

Никита посмотрел на сообщение и вдруг понял, что внутри нет ни привычного сжатия, ни попытки мысленно подготовиться. Только тихое «да».

Никита:

Во сколько?

Пауза.

Три точки.

Словно Аня решалась, стоит ли продолжать.

Аня:

После шести. Там тихо.

Он убрал телефон в карман и ещё какое-то время стоял на месте, глядя, как мимо проходят люди. Кладбище давно перестало быть для него местом боли. Скорее – точкой, где всё обрывалось и одновременно начиналось по-другому.

После работы они встретились у входа. Аня выглядела всё такой же – собранной и немного резкой, но в этот раз в её движениях было что-то осторожное. Она улыбнулась, но не широко.

– Спасибо, что пришёл, – сказала она просто.

Они шли молча. Гравий тихо хрустел под ногами, деревья уже начинали желтеть, и воздух был прозрачным, как бывает только осенью.

У могилы Гоши Аня присела первой. Положила цветы, поправила ленту. Потом посмотрела на Никиту – прямо, без обходных путей.

– Скажи честно, – начала она. – Ты больше не возвращался, да?

Он не стал отвечать сразу. Не потому что сомневался, а потому что знал: ответ должен быть точным.

– Нет, – сказал он. – Не возвращался.

Аня кивнула, но не отводила взгляда.

– И не пытался?

– Нет.

Она выдохнула, как будто отпуская что-то, что держала всё это время.

– Я иногда думаю… – она замолчала, подбирая слова. – Что если бы можно было. Ну, знаешь. Чуть раньше. Чуть по-другому.

Никита сел рядом.

– Я тоже думал, – сказал он тихо. – Очень долго думал.

– И?

Он посмотрел на имя на камне, на даты, которые больше не менялись.

– И понял, что если начать снова… то это уже будет не жизнь. А попытка не чувствовать.

Аня усмехнулась – криво, но без злости.

– Ты всегда умел сказать так, что вроде и правильно, и больно.

– Прости.

– Не за что. – Она помолчала, потом добавила: – Я просто хотела убедиться, что ты… не застрял там.

Никита покачал головой.

– Я здесь.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяя, действительно ли он стоит рядом, а не где-то ещё.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Значит, всё правда закончилось.

Он хотел ответить сразу, но слова не пришли. Вместо этого он лишь кивнул.

– Я иногда злюсь на себя, – сказала она, не глядя на него. – Думаю: а вдруг ты мог. И просто… не стал.

Никита медленно выдохнул.

– Я пытался, – сказал он.

Аня резко повернулась к нему.

– Что?

Он не отвёл взгляд.

– Пытался всё исправить. Не один раз. Не аккуратно. Я зашёл слишком далеко.

Она молчала, давая ему пространство. Никита провёл ладонью по колену, будто проверяя, здесь ли он.

– И что потом?

– Потом время перестало быть… направлением. Меня начало метать. День, ночь, годы – всё смешалось. Я просыпался и не знал, сколько мне лет и кого я уже потерял. Был момент, когда я всерьёз думал, что больше не выберусь.

– Господи… – прошептала Аня.

– Я выбрался случайно, – сказал он честно. – Или потому что устал бороться. Не знаю. Но тогда я понял одну вещь.

Он посмотрел на имя на камне.

– Если начать жить ради того, чтобы ничего не терять, – ты перестаёшь жить вообще. Ты просто всё время отматываешь назад.

Аня вытерла глаза тыльной стороной ладони, злясь на себя за слёзы.

– Почему ты никому не говорил?

– Потому что это не подвиг, – ответил он. – Это ошибка, за которую мне повезло расплатиться и остаться здесь.

Она медленно кивнула.

– Значит… ты правда больше не полезешь туда?

Никита ответил сразу. Без паузы.

– Нет. Даже если снова смогу.

Он чуть усмехнулся.

– Особенно если снова смогу.

Они посидели ещё немного. В этот раз тишина была другой – тяжёлой, но честной. Аня первой встала.

– Спасибо, что сказал, – произнесла она. – Теперь я знаю, что ты не сбежал. Ты просто остался.

Никита кивнул.

Когда он уходил, кладбище осталось позади – неподвижное, спокойное, без обещаний. И впервые за долгое время он был уверен:

некоторые двери лучше не держать даже приоткрытыми.

Потому что выбрать настоящее —

иногда самый тяжёлый выбор из возможных.

Глава 2. Отец

Отец напомнил о себе без предупреждения.

Не звонком – сообщением.

«Я в городе. Если не занят, давай посидим где-нибудь. Просто так».

Они встретились в небольшом кафе недалеко от парка. Место было простым, почти безликим – светлые столы, негромкая музыка, окна, в которых отражались прохожие. Отец пришёл раньше и уже пил чай.

Никита узнал его сразу – и всё же на секунду замешкался.

Отец постарел. Не резко, не болезненно – просто по-настоящему. В его волосах появилась ровная, спокойная седина, не та, что приходит от бессонных ночей и дешёвого алкоголя, а та, что остаётся после прожитых лет. Лицо стало суше, строже, но взгляд – чище. В нём больше не было той мутной расфокусированности, с которой Никита когда-то боялся встречаться взглядом.

Отец был одет просто: тёмная куртка, аккуратная рубашка, чистые, но уже потёртые ботинки. Ничего лишнего, ничего показного. Человек, который научился не прятаться ни от себя, ни от мира.

Он держал чашку обеими руками – спокойно, без дрожи. Никита поймал себя на том, что именно это замечает в первую очередь.

– Привет, – сказал отец, поднимаясь.

– Привет.

Они неловко пожали друг другу руки и сели. Некоторое время молчали – не потому что нечего было сказать, а потому что оба знали цену словам.

Отец выглядел… хорошо. Не молодо, не идеально – просто хорошо. И именно это пугало Никиту больше всего.

– Как ты? – спросил отец первым.

– Нормально, – ответил Никита. – Правда.

– Я рад. – Отец кивнул. – Ты как будто… на месте.

Никита чуть улыбнулся.

– Стараюсь.

Они заказали кофе. Отец рассказал о переезде – без драмы, без лишних деталей. Сказал, что просто понял: не хочет дальше жить «где-то там», когда сын рядом. Никита слушал и думал о том, как странно – слышать такие слова от человека, которого он когда-то знал совсем другим.

– Я часто вспоминаю тот разговор, – сказал отец неожиданно. – Тогда. После мамы.

Никита напрягся, но внешне этого не показал.

– Ты сказал мне одну вещь, – продолжил отец. – Простую. Даже глупую, наверное. Но она почему-то зацепилась. И держится до сих пор.

– Какую? – тихо спросил Никита, хотя знал ответ.

Отец усмехнулся.

– Что если я не могу жить ради неё, то могу попробовать жить ради тебя. Пока не научусь по-другому.

Никита опустил взгляд в чашку.

– Я не знаю, помнишь ли ты, – продолжил отец, – но после этого у меня как будто что-то… встало на место. Я не стал другим человеком. Просто перестал тонуть.

Он замолчал, давая сыну время.

– Я иногда думаю, – добавил он, – что если бы ты тогда не сказал этого… меня бы здесь не было.

Никита поднял глаза.

– Ты справился, – сказал он. – Это было твоё.

Отец посмотрел на него внимательно, почти изучающе.

– Может быть, – согласился он. – Но иногда мне кажется, что ты знаешь обо мне больше, чем должен.

Эта фраза повисла между ними, но не стала угрозой. Скорее – признанием.

– Ты всегда был внимательным, – продолжил отец. – Даже тогда, когда я не заслуживал.

Никита почувствовал, как внутри поднимается знакомое желание что-то исправить, объяснить, взять ответственность на себя – и тут же отпустил его.

– Мы просто живём дальше, – сказал он. – Этого достаточно.

Отец кивнул.

– Я поэтому и переехал. Не за помощью. Не за прощением. Просто… быть рядом. Пока можно.

Они вышли из кафе вместе. Дверь тихо закрылась за спиной, и уличный шум сразу стал громче, живее. Никита застегнул куртку и только тогда заметил: в воздухе медленно кружились редкие снежинки.

Первый снег.

Он ложился неуверенно, будто сам ещё не решил, стоит ли оставаться. Оседал на тёмном асфальте, таял почти сразу, оставляя после себя лишь влажные следы. Город будто замирал, прислушиваясь.

– Рано в этом году, – заметил отец, подставляя ладонь. Снежинка растаяла мгновенно. – Мама бы сказала, что зима торопится.

Никита кивнул. Он тоже подумал о ней, но не сказал вслух.

Они пошли вдоль парка, не спеша, каждый шаг словно подстраивался под падающий снег. Некоторое время молчали, пока отец не заговорил снова – как будто между прочим.

– Кстати, – сказал он, – Серёга мне писал.

Никита повернул голову.

– Он тоже собирается сюда. Говорит, хочет попробовать начать заново.

В слове «тоже» было что-то слишком точное.

– Я так и понял, – добавил отец. – Увидел тебя, твою жизнь… и решил, что город помогает.

Никита невольно усмехнулся.

– Он всегда верил в такие вещи.

– Да, – согласился отец. – И я подумал… – он замялся на секунду, – если он приедет, может, ты за ним присмотришь? Не как нянька. Просто как старший.

Никита посмотрел на дорогу перед собой. Снег ложился гуще, машины ехали медленнее, будто город сам снижал скорость.

– Он взрослый, – сказал Никита. – Сам разберётся.

– Знаю, – кивнул отец. – Но иногда человеку важно просто знать, что рядом есть кто-то, кто уже прошёл этот путь.

Эта фраза отозвалась в Никите странным эхом.

Прошёл путь.

Он знал, сколько вариантов этого пути было у него самого.

– Я постараюсь, – сказал он наконец.

Отец улыбнулся – спокойно, без облегчения, как человек, который и не ждал другого ответа.

– Спасибо. Я не переживаю за него, – добавил он. – Просто… не хочу, чтобы он думал, что начинать заново – это бегство.

Никита кивнул. Он слишком хорошо знал, насколько тонка эта грань.

Снег уже лежал на перилах, на ветках деревьев, на крышах машин. Город менялся на глазах – мягко, без резких линий. Никита вдруг поймал себя на мысли, что любит этот момент именно за его краткость.

Они остановились у перекрёстка. Отец пожал ему руку крепко, по-настоящему.

– Рад, что ты здесь, – сказал он. – И что всё… сложилось.

Никита смотрел, как отец уходит, растворяясь в снежной пелене, и чувствовал одновременно тепло и тревогу.

Первый снег всегда кажется началом.

Иногда – слишком хорошим, чтобы быть последним.

Когда Никита вернулся домой, в квартире было тепло и светло. Лиза была на кухне – он понял это ещё в прихожей по негромкому звону посуды и включённой вытяжке. Запах ужина смешивался с холодом, который он принёс с улицы вместе со снегом.

Он разулся, повесил куртку и на секунду задержался, прислушиваясь. Всё было привычно. Слишком.

– Ты рано, – сказала Лиза, не оборачиваясь, когда он вошёл на кухню.

– Освободился быстрее, – ответил он.

Она кивнула, продолжая что-то резать. Некоторое время они молчали – не напряжённо, а по-домашнему. Никита сел за стол, провёл ладонью по его поверхности, словно проверяя, что всё на месте.

– Ты был с отцом? – спросила Лиза.

– Да.

– Как он?

– Хорошо. Лучше, чем раньше.

Лиза наконец повернулась к нему. Улыбнулась – коротко, без радости.

– Ты так говоришь, будто это не радует.

Никита пожал плечами.

– Радует. Просто… непривычно.

Она выключила плиту и села напротив. Некоторое время смотрела на него молча, слишком внимательно.

– Ты опять был где-то далеко, – сказала она.

– Я был здесь, – ответил он сразу.

– Физически – да, – Лиза вздохнула. – А остальное?

Он отвёл взгляд.

– Лиз, не начинай.

– Я и не начинаю, – спокойно сказала она. – Я просто спрашиваю. Ты сегодня уходил спокойным. Вернулся – как будто что-то решил. Или потерял.

Никита сжал пальцы.

– Я встретился с отцом. Поговорили. Это нормально.

– Я не про него, – сказала Лиза мягко, но в этой мягкости было напряжение. – Я про тебя.

Он хотел сказать что-то простое. Что всё хорошо. Что он устал. Что это пройдёт. Но слова не складывались в привычную ложь.

– Ты опять думаешь, что должен всё держать на себе, – продолжила она. – Я это вижу.

– А ты опять думаешь, что я что-то скрываю, – резко ответил он, сам удивившись своему тону.

Лиза замолчала. Это было хуже, чем если бы она вспылила.

– Я думаю, – сказала она наконец, – что ты всё время прощаешься. Даже когда остаёшься.

Эти слова задели сильнее, чем он ожидал.

– Это несправедливо.

– Возможно, – согласилась она. – Но это правда.

Они сидели напротив друг друга, и между ними было слишком много невысказанного. Не тайны – усталости. Не секреты – страх.

– Я больше не возвращаюсь, – сказал Никита глухо. – Я же говорил.

Лиза посмотрела ему прямо в глаза.

– Я знаю. И именно это меня пугает.

Он нахмурился.

– Что?

– Ты живёшь так, будто любое «впереди» может внезапно закончиться, – сказала она. – Как будто ты уже видел конец.

Никита молчал.

– Я не хочу, – добавила Лиза тише, – быть частью твоего «потом». Я хочу быть твоим «сейчас».

Он хотел возразить. Сказать, что она и есть его «сейчас». Что всё, что он делает, – ради этого. Но вдруг понял: она говорит не о словах.

– Прости, – сказал он наконец.

Лиза кивнула, но не улыбнулась.

– Я не злюсь, – сказала она. – Я просто не хочу одна жить рядом с человеком, который всё время готов уйти, даже если никуда не идёт.

Она встала, взяла тарелку и отвернулась к раковине. Разговор был закончен – не потому что решён, а потому что оба не знали, как продолжить.

Никита остался сидеть за столом, слушая, как за окном тихо падает снег.

Первый в этом году.

Он думал о том, как странно:

он так долго учился оставаться,

что не заметил,

как разучился быть по-настоящему здесь.

Глава 3. Прибытие

Сергей.

Москва.

Он встал резко, закинул рюкзак на плечо и огляделся. В вагоне кто-то суетился, кто-то ругался, кто-то уже говорил по телефону, как будто ничего особенного не происходило. А для Серёжи это был момент. Не из тех, где надо стоять и чувствовать. Из тех, где надо идти.

Он вышел на перрон и сразу вдохнул глубже, чем нужно. Воздух был тяжёлый, влажный, пах железом, кофе и чем-то ещё – непонятным, но живым. Не полем, не дымом печки, не мокрой землёй после дождя. Другим.

– Ну здравствуй, – пробормотал он себе под нос.

Серёжа был из тех, кто не боялся нового места. В селе он всегда шёл первым – в драку, в разговор, в глупость. Не потому что смелый, а потому что не умел долго думать. В этом и была его сила.

Город не давил. Наоборот – будто подталкивал в спину.

Он поправил куртку, ухмыльнулся, глядя на табло с расписанием, и пошёл туда, где шумнее. Люди текли мимо, не замечая друг друга, и Серёже это нравилось. Никто не знает, кто ты. Никому не важно, кем ты был.

Он спустился в переход, оглядываясь без восторга, но с интересом – как человек, который уже принял решение и теперь просто проверяет, не ошибся ли.

– Прорвёмся, – сказал он вслух, поймав собственное отражение в стекле киоска.

Телефон завибрировал. Сообщение от отца: «Ну что, доехал?»

Серёжа усмехнулся и быстро набрал ответ: «Пока не потерялся – значит, доехал.»

Он вышел к метро, остановился на секунду, посмотрел на схему линий. Нахмурился. Потом рассмеялся.

– Ладно. Не впервой.

Он чувствовал себя странно хорошо. Не уверенно – нет. Живо. Так, будто впереди обязательно будет сложно, но именно за этим он и приехал.

Рюкзак давил на плечо, ноги гудели, а внутри было ощущение, будто он наконец-то вошёл туда, где должен быть.

Москва шумела, не обращая на него внимания. И Серёже это нравилось.

Съёмная комната оказалась на четвёртом этаже старого дома, с подъездом, который помнил больше жизней, чем хотел бы. Запах сырости, облупленные стены, лифт с табличкой «не работает» – классика.

Серёжа поднялся пешком, не жалуясь. Рюкзак потяжелел, но это было честное усилие – такое он уважал.

Ключ повернулся с трудом. Комната встретила его тишиной и чужим присутствием.

– Ты кто? – раздалось из угла.

Серёжа повернул голову. На кровати сидел парень лет двадцати пяти, в наушниках, с ноутбуком на коленях. Худой, с раздражённым лицом человека, которому мир мешает существовать.

– Судя по всему, сосед, – спокойно ответил Серёжа. – А ты?

– Здесь одному сдают, – буркнул тот. – Хозяйка сказала.

– А мне сказала, что свободно. – пожал плечами Серёжа и кинул рюкзак на свободную кровать.

Парень резко снял наушники.

– Эй, ты чего? Это моё место.

– Не знал, что кровати тут именные, – усмехнулся Серёжа. – Фамилия где?

– Слушай, мне не до этого, – повысил голос тот. – Я работаю.

Серёжа осмотрел комнату: две кровати, один стол, одна лампа, одно окно. Всё честно. Всё тесно.

– Тогда давай договоримся, – сказал он. – Я тоже не в отпуск приехал.

Парень фыркнул.

– Таких «не в отпуск» тут каждый второй. Потом жрут чужое и орут по ночам.

Серёжа усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то жёсткое.

– Не обобщай. Я аккуратный. Громко смеюсь – да. Жру – своё. А ор – только если заслужат.

– Очень смешно, – процедил сосед. – Меня Антон зовут. И я не люблю сюрпризы.

– Серёга. А я не люблю, когда со мной сразу через губу.

Молчание повисло плотное, как воздух перед грозой.

– Слушай, – сказал Антон, – если будут проблемы, я съеду. Но хозяйке жаловаться буду.

– Делай что хочешь, – пожал плечами Серёжа. – Только давай без детского сада. Мы взрослые.

Он сел на кровать, расстегнул рюкзак и достал кружку – единственную вещь, которую взял из дома без практической необходимости. Антон посмотрел на неё и хмыкнул.

– Из деревни?

– Ага, – честно ответил Серёжа. – И что?

– Ничего, – буркнул Антон. – Просто видно.

– Видно – не стыдно, – спокойно сказал Серёжа. – Стыдно – когда прячешься.

Антон замолчал. Потом снова надел наушники.

Конфликт не разрешился. Но и не взорвался. Просто лёг между ними, как тонкая трещина в стене – пока не опасная, но заметная.

Серёжа лёг на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Город проверял его. А он проверял город.

И пока счёт был равным.