Мирошников. Грехи и тайны усадьбы Липки

Глава 4. У Мирошникова тяжелые дни

Сказать, что у следователя Мирошникова ладно складывались отношения с прислугой, никак нельзя. Их взаимоотношения прошли долгий путь привыкания, когда Клавдия неоднократно оказывалась на волосок от увольнения.

Но грозный следователь сам признавал за собой постыдный недостаток – категорическое нежелание брать на себя решение бытовых вопросов, найма прислуги и прочей рутины. Чаще всего ему проще было вытерпеть, когда чем-то рассерженная Клава принималась махать мокрой тряпкой прямо перед его носом, когда он работал дома за столом, или сама решала, кого из посетителей пустить к хозяину, кого – нет.

Она всегда была стопроцентно уверена в правильности своих действий. А когда ей случайно удалось оказать услугу по опознанию соучастника преступления, почтенная тетушка решила, что она тоже причастна к делам сыскным.

Вот тут Константину пришлось совсем нелегко, потому что Клавдия по своему разумению интерпретировала подслушанные ею факты или известные события. Подробные комментарии по различным делам она оглашала во дворе дома, на рынке или в любом другом месте, где были готовы ее слушать.

Комментарии изобиловали ее собственными придумками об обстоятельствах дел и жуткими подробностями про погоню на кладбище, сходку чертей на старой мельнице или про божью кару. Она придумывала и в ту же секунду начинала верить в свои фантазии, а также сообщала хозяину о них, прислуживая за столом.

В какой-то момент в Клавдии, произведенной Мирошниковым в экономки, взыграли материнские чувства к своему слабохарактерному работодателю. Однако Константину Павловичу от этого не стало легче. Часто проявление излишней заботы к хозяину демонстрировались очень не вовремя: при посторонних людях или в условиях, когда ему было некогда, а Клавдия отвлекала навязчивыми ритуалами, ею изобретенными. Но теперь уволить прислугу стало совсем невозможным.

Но на сей раз Клавдия, кажется, перещеголяла саму себя. Сначала она не пустила в квартиру присланного за Мирошниковым городового, потому что он был в грязных сапогах. Бдительный Константин услышал из кабинета мужской голос и вышел узнать, в чем дело. Затем она начала кричать, что не отпустит хозяина без обеда. Потом выяснилось, что он ночью кашлял, поэтому должен выпить микстуру. В довершении всего, она попыталась натянуть на него вязаный жилет под сюртук, потому что в июле на улице холодный ветер.

Только природная интеллигентность не позволила следователю сорваться. В конце концов он рявкнул, чтобы она отвязалась, и выскочил из квартиры. Пожилой городовой старался сохранить невозмутимое лицо, хотя время от времени седые усы предательски шевелились, скрывая усмешку. О странных взаимоотношениях господина следователя с прислугой в ведомстве знали все.

На месте очередного кровавого преступления неподалеку от района Атамановка были, кажется, все городские должностные лица, и даже репортеры газет шныряли с деловым видом, пока их не отогнали подальше.

Полицмейстер Горбунов, деловито поздоровавшись с молодым следователем, хмуро проговорил:

– Сдается мне, какой-то серийный убийца завелся.

– Похоже на то. Почерк уже знакомый.

– Пойдемте, Константин Павлович. Там допрашивают свидетеля. Хотя, конечно, какой это свидетель? Головная боль, а не свидетель.

Константин удивленно спросил:

– Неужели есть свидетель убийства?

– Пойдемте, сами увидите, что это за свидетель, – Горбунов ухмыльнулся и пошел в сторону трактира «Мартьянов. Стол, ночлег», где временно расположился окружной надзиратель Садырин, снимавший показания.

Первое, что увидел Мирошников, зайдя в едальный зал, был слегка затравленный взгляд Харитона Ивановича, а потом он заметил знакомую фигуру ювелира Хаима Ицковича. Затем он услышал его высокий голос, вещающий о несомненной ценности своего жительства в данном городе, поскольку именно он, а никто иной может быть свидетелем в непростом деле, которое с его ведущей ролью непременно будет раскрыто.

– Таки я вам скажу, господин полицейский чин, что Ицкович всю дорогу стоит на страже. Не ест, не пьет, только ломает голову, что бы такое сделать хорошее для города. И я вам имею сказать: пока Ицкович живет здесь, все могут спать спокойно, потому что он не спит за других. И даже не думает, что будет с этого иметь. Все даром! Все даром!

Даже мадам Ицкович и та делает удивленное лицо и спрашивает, не сошел ли я с ума, лишая себя здоровья бесплатно за то, чтобы все в этом городу были здоровы. Моя печень уже возражает и говорит: «Постой, хозяин, нельзя же так со мной обращаться». А селезенка рыдает и просит полезных витаминов и нарзана, а это не бесплатно!

– А где в вашем организме обитает совесть, господин Ицкович? – вступил в разговор Горбунов.

Ицкович, только сейчас заметивший Горбунова и Мирошникова, вскочил и с достоинством произнес:

– Весь! Весь Ицкович – сплошная совесть. Если кто в этом сомневается, то делает больно моему доброму сердцу! Я уже чувствую, что ему все труднее поддерживать мое тело. Кто имеет глаза, тот увидит, что я стал бледным и усталым. Это делает мне нервы, что я так долго не протяну, и после меня останутся две слабые женщины, одну из которых вы отослали от семьи, а ей пора замуж!

Горбунов уселся за стол и хлопнул по нему огромной ладонью так, что ювелир подпрыгнул на месте:

– Сядьте, Ицкович, оставьте свои жалобы. Ни слова о посторонних делах! Что вы имеете сообщить по делу, из-за которого мы здесь? Что вы видели?

Секунду назад странный свидетель пытался казаться воплощением ума, чести и совести целого города! На лавку же приземлился прожженный делец, в глазах которого горел неприкрытый финансовый интерес.

– Моя дочь – это не постороннее дело. Впрочем, уберите нетерпение с вашего лица, о бедной девочке Рахель поговорим позже. Если хотите знать за здесь, то я имею вам кое-что сказать. Но какой будет мой гешефт, который убедит бедного еврея, что он делает все правильно и будет иметь не только несчастный вид, а довольное сердце и сытый желудок.

У Горбунова в глазах мелькнул опасный огонек. Он перевел взгляд на Мирошникова, со страдальческим видом перебиравшего косточки черных четок:

– Как думаете, Константин Павлович, все ли ювелирные заведения нашего города соблюдают налоговый законы? Может, стоит инициировать проверки чиновниками казенной палаты? Интересно, как у них с процентными и раскладочными налогами? Не скрывают ли дельцы доходность своих лавок?

Мирошников с готовностью подхватил:

– И то верно, Аркадий Михайлович. Проверим, кто из торговцев действительно законопослушный гражданин, а по кому кутузка плачет.

Ицкович, вид которого становился все более и более несчастным, со вздохом заключил:

– Ой, да какие там прибыли! Слезы, а не прибыли, разве за такие прибыли в кутузку сажают! Не беспокойте занятых людей, пусть считают чужие деньги в другом месте. Не надо миня пугать, я и так все скажу. Спрашивайте ваши вопросы, пока мое бедное сердце не отказалось биться.

Полицмейстер потер руки:

– Ну, вот и славно. Вы, Ицкович, договоритесь со своим сердцем, чтобы оно вдруг не отказало. Рассказывайте, что видели. И без этих ваших… выкрутасов.

Учитывая время, затраченное на специфического свидетеля, полученные сведения оказались мизерными. Возвращавшийся от богатого клиента ювелир увидел мужчину, который выбегал из дома, в котором было совершено преступление. Стараясь не попадать в свет от окон трактира и от фонаря, он быстро нырнул в переулок, который вел в Атамановку – центр обитания городской преступности.

Атамановка жила по своим законам, чужаков в своей среде не любила, и это было самое разумное место, куда мог скрыться преступный элемент. По большому счету, показаний Ицковича здесь не требовалось, чтобы предположить маршрут преступника.

Ювелира, не сильно довольного сорвавшейся финансовой сделкой, отправили восвояси. Оставив на месте Садырина и его команду, Горбунов и Мирошников поехали в полицейское управление.

По пути Горбунов взахлеб рассказывал о самодвижущемся экипаже фирмы Пежо, который он видел в Москве. Удивительное новшество могло развить невероятную скорость. При этом не требовалась лошадиная тяга!

Уже подъезжая к участку, полицмейстер заговорил о деле Аристовых-Злобиных:

– Не знаете, как там дочка нашего сребролюбца Ицковича? Она занимается архивами? Ничего пока не сообщала?

– Ничего пока, да они с Инной Дороховой совсем недавно уехали. Было бы странно ожидать немедленный успех. Мне, кстати, тоже пора включаться в работу. Мне наш библиотекарь Бронислав Бенедиктович сказал, что не очень далеко отсюда живет краевед-историк. Хочу к нему съездить.

Но вы видите – все некогда. Дело неофициальное, времени на него нет пока.

Выбираясь из экипажа, Горбунов проговорил:

– Добро, добро. Если вы про Вавилова Семен Семеныча говорите, то это неплохой ход. Может и получится найти разгадку семейной драмы. Занятное дельце, не без мистики.

***

После окончания присутствия Мирошников направился в библиотеку. Ему надо было узнать адрес краеведа-историка-любителя, о котором говорил Бронислав Бенедиктович.

В библиотеке было тихо и благостно. При появлении Мирошникова маленький библиотекарь отодвинул огромный фолиант, который изучал, и радостно поднялся навстречу посетителю.

– Константин Павлович, рад вас видеть. Может, вы принесли вести о Рахель? Ее уважаемый батюшка пару раз заглядывал, требуя вернуть дочь.

– Бронислав Бенедиктович, очень неприятно, что вас тоже невольно вовлекли в эту историю. Господин Ицкович уж должен понимать, что не в ваших силах это сделать. При случае я ему непременно укажу, чтобы не мешал вам работать.

Библиотекарь благодушно замахал руками:

– Что вы, Константин Павлович! Он не очень мне досаждал, потерплю. Я в курсе того, что свободолюбивая дочь изрядно треплет нервы любящему отцу.

– Да и мы тут с этим делом добавили ему переживаний. Кстати, где Вольтер? Не вижу его на любимом подоконнике.

Бронислав Бенедиктович заразительно засмеялся:

– Вы не поверите! Кажется, наш кот скучает по Рахель. И даже, вполне возможно, решил, что она исчезла из-за крыс в архиве. С тех пор, как она уехала, он большую часть времени проводит там и совсем не требует кормежку. Скорее всего, он сыт по горло. К приезду Рахель архив наш станет свободным от хвостатых грызунов.

– Нет худа без добра, – Мирошников тоже рассмеялся, – у нашего Вольтера серьезная встряска. Кстати, вы мне обещали адресок историка-краеведа, которого порекомендовали навестить.

– Да, да, я нашел адрес, – библиотекарь направился к своей конторке и принялся перебирать бумаги, – вот, я сейчас вам запишу. Советую навестить. Он очень эрудированный человек, хотя немного чудаковат, как часто бывает.

Мирошников еще не успел уйти, когда в помещении появился кот Вольтер. Поскольку он сразу направился к Константину, не было никакой возможности уйти и не потискать рыжего красавца.

– Вольтер, мне сказали, ты взялся за ум и теперь успешно очищаешь любимое место Рахель от хвостатых вредителей? Фу, у тебя сейчас не просто шерсть лезет, ты еще и пыльный какой-то. Не удивлюсь, если от тебя пахнет крысами.

Рыжик в очередной раз доказал свою сообразительность. Спрыгнув с колен Мирошникова, он забрался на свой любимый подоконник и принялся вылизываться.

Бронислав Бенедиктович заметил:

– Это он наверно вас почуял и пришел здороваться, не приведя себя в порядок. А вообще-то он у нас чистоплотный!

Мужчины посмеялись, и Мирошников ушел, унося в кармане адрес.

***

Еще издали Константин увидел возле своей двери невысокую мальчишескую фигурку, и почти сразу услышал громкий голос экономки Клавдии:

– Зачем тебе господин следователь? Какие такие дела у тебя? Что ты шляешься здесь, в приличном месте, где господа живут? Вот сейчас городового кликну! Небось украсть чего хочешь?

Знакомый голос ответил:

– Ничего я не хочу украсть. Мне он по делу нужен, передать ему что-то велели.

Клавдию было невозможно остановить:

– Деловой какой шкет! Мне передавай, что велено, а я уж передам все как надо, в лучшем виде. Мы завсегда с ним делами вместе занимаемся! Он без меня – никуда!

Слушать это было невозможно, в который раз Мирошников прошипел сквозь зубы: «Уволю дуру».

Но Синица, он же Егорка Синичкин, посланник криминального авторитета Ивана Сыча, уже заметил следователя и бросился к нему навстречу. Почти не останавливаясь, он быстро проговорил:

– Иван зовет. Как стемнеет, приду. Прислугу свою упредите.

Совершенно бесполезно было ругать Клавдию за негостеприимный прием посланца Сыча. Скорее всего, она все же узнала его, потому что он уже бывал на квартире у следователя, но натура склочной бабы не дала промолчать и не устроить представление.

Конечно, она увидела, что хозяин и парнишка встретились, но она ничем не подала вид, что поняла свою ошибку и раскаивается, зато преувеличенно сердечно встретила Константина и принялась хлопотать вокруг него. Он хотел устроить ей выволочку, но при первых же его словах глаза Клавдии налились крупными слезами. Несчастный хозяин почти стопроцентно знал, что плакать баба не будет, просто выстраивает себе защиту, которую он не рискнет преодолеть. Поэтому он просто махнул рукой, прошел к себе в кабинет, демонстративно громко закрыл замок и не стал откликаться, когда Клавдия несколько раз принималась скрестись у двери, приглашая к ужину.

***

В большинстве городов есть такие районы, куда законопослушный человек в здравом уме не сунется. Атамановка – из числа таких мест. Про Атамановку в городе все знали, ее боялись, ею пугали детей. Даже городовой, на чьем участке она находилась, вечером не рисковал туда заходить, несмотря на личное знакомство со многими главарями. Перо в бок можно было получить в любом углу от самого последнего забулдыги.

С криминальным авторитетом Иваном Сычом у полицейского ведомства сложились своеобразные взаимоотношения. Поскольку никто не обольщался, что можно полностью искоренить преступность, считали за меньшее зло наличие твердой власти среди нарушителей закона.

Иван держал свою непростую публику под контролем, излишней наглости не дозволял, от особо оголтелых главарей банд во время раздела сфер влияний избавился ему доступными способами, которые совершенно не приветствовались полицейским ведомством и обществом. При необходимости он выполнял некоторые просьбы полицейских служб.

Взамен район Атамановку, где он базировался, лишний раз не трогали. Появление полицейских с облавами обычно согласовывалось с Иваном. Все полезные ему личности успешно избегали эти облавы, зато не сильно угодные и потому не предупрежденные попадали в сети. Выгода взаимная.

Обычно старались просьбами не досаждать авторитету, но в трудные моменты к нему обращались. В один из таких случаев Мирошников познакомился с Иваном и побывал у него в гостях в доме в центре Атамановки – места, опасного даже днем. Сейчас же предполагалось, что Константин наведается туда снова поздно вечером. Особых волнений из-за этого он чувствовал, потому что был уверен в гарантиях Сыча.

Особых вопросов к Атамановке у него пока не возникало, поэтому ему было очень интересно, что же такого случилось у Сыча, зачем ему нужна эта встреча. В прошлый раз он приглашал, когда случайно обнаружил улику по странному делу, и этим сильно помог следствию.

В ожидании посланца Сыча Константин прилег в кровать с книгой, но читать не получалось. В голове крутились воспоминания о сегодняшних событиях, вскользь вспомнился проходимец Ицкович, потом подумалось, как дела у Рахель и Инны. В перерывах между думами Константин слышал, как Клавдия жалобно зовет его к столу, пока «каклеты» не остыли.

Наконец звякнул колокольчик и Мирошников сорвался с места, не слишком доверяя, что Клавдия встретит посланца более гостеприимно, но Егорка Синица уже стоял перед дверью. Увидев Мирошникова, он значительным тоном проговорил:

– Пойдем, твое благородие.

Глава 5. Иван Сыч – меценат и преступник

На это раз Иван Сыч прислал за Мирошниковым свой выезд. Синица вспорхнул на козлы рядом с возницей, пронзительно свистнул, и кони рванули с места. Сыч ни в чем себе не отказывал, и его вороные были не хуже, чем у богатейших и знатнейших персон города. Они неслись по городу, обгоняя другие экипажи и заставляя потесниться встречные. Этот выезд все возницы в городе знали и старались с ним не связываться.

Неожиданно быстро за окном мелькнули огни ресторан «Казачок», про который тоже все знали, что он принадлежит Ивану Сычу. После этих ярких огней стало совсем темно, потому что въехали на территорию Атамановки, где ночного освещения никогда не видывали. Дорога освещалась только фонарями, установленными на крыше экипажа.

Вопреки ожиданию, медленнее ехать не стали. Видимо предполагалось, что по пути местный народ расступится и даст дорогу выезду Сыча. А если не даст – то это личная трагедия неотесанного болвана, забывшего субординацию. Утром его тело отволокут на мусорную кучу.

Проехали совсем недолго, и экипаж оказался в свете газовых фонарей, установленных на огороженной территории участка, на котором находился небольшой голубой домик, в котором жил Иван. Обычно Сыч принимал полицейских начальников в кабинете в ресторане «Казачок», но Мирошникова уже во второй раз пригласил к себе домой.

Гостя криминальный авторитет радушно встретил на крыльце и грозно прикрикнул на бесновавшихся псов, готовых разорвать чужака, осмелившегося зайти на территорию хозяина. Глядя на приветливо улыбающегося Ивана, Мирошников четко понимал, что профессор в университете, который рассказывал о физиогномике, как вычислить преступника по выражению лица и поведению, не все знал о современных преступниках.

Он прекрасно помнил, что окружной надзиратель Садырин, рассказывавший ему про известные подвиги Сыча, уверял, что руки этого обаятельного хозяина, встречавшего дорогого гостя, по локоть в крови. Но широкая улыбка, добрый прищур глаз и ласковые слова никак не могли принадлежать преступнику, только благодушному состоятельному человеку.

Еще в прошлый раз Сыч провел его по своей картинной галерее и показал прекрасные работы художников, по разным причинам обитавших в Атамановке. Чаще всего – по причине практически беспробудного пьянства. Было очевидно, что на дне оказались талантливые мастера. Иван рассказывал, что он их поддерживает, не дает окончательно спиться.

Константину показалось, что в этот раз ассортимент картин поменялся. Сыч подтвердил:

– Вы абсолютно правы, Константин Павлович. Прошлую экспозицию я с большим прибытком продал в Москве высокородному любителю современной живописи. Ничего не подделаешь, – он развел руками, – мне дали цену, я не отказался. Коммерция жестокая штука. Но мне ребятки еще нарисуют. Я их все также опекаю, да еще одного нового нашел. Тот все больше по морским картинам специализируется.

Вот извольте полюбоваться, как рисует, стервец. И это ведь по памяти, не с натуры. Гляньте, какие солнечные блики на волнах. Чистый парадиз. У себя на родине убил любовника жены, да подался в бега, пока в Сибирь ваши коллеги не упекли. Не то чтобы много пьет, а вроде как немного не себе мужичок, заговаривается. Я тут разных чудаков привечаю! Иной раз, чем нелепее, тем талантливее.

А вот пойдемте-ка сюда, посмотрите на другое диво, – хозяин бесцеремонно схватил гостя и потащил в соседнюю комнату, в которую в прошлый раз не заходили.

Посреди комнаты стоял вырезанный из дерева медведь высотой метра два. Мирошников даже невольно дернулся в сторону, настолько медведь казался настоящим, готовым наброситься на никчемных людей. Сыч заметил это движение и добродушно рассмеялся:

– Вот и я так испугался, когда мне его привезли из Архангельских краев. Там в деревне мужик есть, так он таких монстров мастерит, как время свободное выдается от рыболовства и крестьянских забот. Богата русская земля на таких талантливых людишек.

Мирошников смотрел на возбужденного хозяина и думал, что сам Сыч тоже такой же странный, как и его подопечные. Невиданное сочетание: меценат – преступник.

Тот, наконец, спохватился:

– Что же я все разговорами вас кормлю! Пожалуйте за стол! Чем богаты, тем и рады угощать.

Мирошников нашел в себе силы прервать говорливого хозяина:

– Очень хотелось бы узнать, чем вызвано приглашение пожаловать к вам.

Сыч на секунду замер, а потом рассмеялся:

– До чего же вы деловой человек! Не заговоришь вас. Конечно, не так просто пригласил, у меня даже два дела к вам. Но давайте позже. Я не ужинал, вас ждал. Не дадите же с голоду умереть? Пожалуйте за стол.

В столовой хозяина и гостя ждал сервированный стол и два вышколенных официанта, которые немедленно принялись за дело.

Предложенными блюдами можно было досыта накормить группу очень голодных мужчин. Угощение началось с легкой похлебки из раков, потом были цыплята с трюфелями, крем из спаржи, утка под рыжиками, натуральная форель, судак, фаршированный крабами. В многочисленных серебряных сосудах ожидали грибы соленые, икра зернистая, лососина, грибы запеченные, ассорти мясное, телячья печенка и еще бог весть что!

Специальный официант подливал вино, которое стояло в разнообразных бутылках на специальном столе. Мирошников пить не стал, зато хозяин с таким аппетитом ел и пил, что было неловко просить перейти к делам. При этом Иван умудрялся почти безостановочно говорить о всякой всячине: о том, что икру привезли из московского магазина Елисеева, форель еще утром плескалась в воде, куропатки замаринованы особым лесным маринадом прямо на месте вылова, а копченая кета привезена забайкальскими казаками неведомыми путями с Дальнего Востока.

Поняв, что Мирошников отказывается от вина и десерта, Сыч с сожалением откинулся от стола, вытер жирные губы салфеткой и уныло проговорил:

– Ну не поешь с вами от души! Я уж надеялся без жены на чисто мужском ужине наесться вдоволь без этих заботливых напоминаний про желудок и печень.

– Наверно, не зря супруга напоминает.

– Не зря, ох не зря! Но иногда так хочется похулиганить, почувствовать себя молодым, здоровым и полным сил для свершений. Что, и кофе с пирожными не будете? А мне еще привезли свежайший китайский чай из Кяхты. И брусника моченая ох хороша! Отведайте, Константин Павлович!

Но Константин твердо заключил:

– Увольте, я сыт и готов обсуждать дела, ради которых вы меня пригласили.

– Ну что ж, – Иван встал из-за стола, – пройдемте в кабинет. Надеюсь, я вас все же смогу удивить.

***

Еще в прошлый раз Мирошников воспринял кабинет хозяина с удивлением. Меценат-преступник имел еще третье лицо – ученый-географ. Кабинет был увешен картами, картинами о дальних странах, в массивных классических шкафах темного дерева теснились справочники, а на столе лежали раскрытые книги, несколько фигурок, вырезанных из моржовой кости, и гордо высился огромный глобус.

Иван и Константин разместились в двух мягких креслах, между которыми на небольшом столике лежали три очень старые книги в переплетах, похожих на шкуру животных.

– Сколько мне помнится, Константин Павлович, я еще в прошлый ваш приход просил не удивляться, что у меня налажены определенные каналы, по которым есть возможность узнавать кое-какие новости вашего ведомства.

Сыч замолчал, а Мирошников недовольно поморщился при словах о том, что криминальному миру известно гораздо больше, чем можно предположить.

– Ну-ну, не сердитесь, господин следователь. Не всегда это плохо, да и доходит до меня очень немногое. Но содержание разговора полицмейстера с его старинным другом не слишком большой секрет. Тем более что они разговаривали при большом скоплении народа. Таким образом, я знаю, что Горбунов собирался просить вас провести расследование в частном порядке по странной истории семейства Аристовых-Злобиных. Думаю, он вряд ли изменил свое решение, и вы в курсе дела. Я прав?

– Да, я в курсе дела, – подтвердил Мирошников.

Сыч продолжил:

– Должен вам сказать, а это очень немногие знают, что я по матушке Злобин. Нет-нет, никакого прямого отношения к семейству Аристовых-Злобиных я не имею. Я родился в небольшой деревне, где все жители записаны Злобиными, поскольку владели этой деревней бояре Злобины, которые стали одним крылом семейства, о котором мы сейчас говорим.

Когда-то сын боярина Аристова взял в жены девицу Злобину, оттуда пошел род. Так вот, в моей деревне был небольшой приход. Церквушка там была совсем маленькая, деревянная. Я был еще совсем мальцом, когда она однажды загорелась. Батюшка, выбегая из горящего здания, успел захватить вот эти вот церковные книги, которые здесь лежат. Погорельца приютила моя семья, поскольку его домишко тоже пострадало при пожаре. Батюшка скоро умер, а книги так и остались в нашей семье, пока я их не забрал, когда родителей не стало.