Молоко для механической коровы

Однажды вечером Они сидели за ужином. Ели картофельное пюре с котлетой.

– Может, выбросить? – негромко предложил Он.

– Зачем? – удивилась Она. – Он дорогой. И интересный.

– Но он… живой.

– И что? – Она отрезала кусок котлеты. – Комнатный цветок тоже живой. И ничего.

После ужина Он подошёл к серванту. Канделябрик замер в элегантной позе, напоминающей балетную па. Один из его рожков был вытянут, другой отведён назад. Он был прекрасен в своём неестественном, органичном изяществе.

– Что ты такое? – прошептал Он.

Канделябрик молчал.

В ту ночь Ему приснился сон. Будто Он – это Канделябрик. Он стоит на холодной поверхности, а вокруг Него движутся гигантские, неясные существа. Они издают странные звуки и иногда трогают Его своими мягкими, тёплыми щупальцами. Ему было невыносимо страшно и скучно.

Он проснулся в поту.

Утром Они нашли Канделябрик на полу. Он лежал на боку, и от него откололся один маленький рожок. Лежал рядом, как отрубленный палец.

– Упал, – сказала Она.

Он поднял его. Тело Канделябрика было горячим и слегка влажным. На изломе рожка виднелась пористая структура, точно у кости. Из неё сочилась густая, прозрачная жидкость. Запах стал резким, химическим.

– Он истекает, – сказала Она. – Надо помочь.

Она принесла из ванной пластырь и маленькие ножницы.

– Держи, – приказала Она.

Он взял Канделябрик. Тот дрожал у Него в руках. Тонкая, почти неощутимая вибрация, как от работающего мобильного телефона.

Она аккуратно приложила отломанный рожок к месту излома и туго обмотала его пластырем. Получилось некрасиво. Белая липкая лента уродует изящный силуэт.

Они положили Канделябрик обратно на сервант. Он лежал неподвижно. Дрожь прекратилась.

– Выживет, – сказала Она.

С того дня Канделябрик больше не двигался. Он лежал там, где Они его положили, повёрнутый набок, с уродливым пластырем на боку. Он постепенно остыл и стал холодным, как и подобает неживому предмету. Запах угас.

Через месяц Они привыкли к нему. Он стал частью интерьера. Как ваза со сколотым краем или книга с оторванной обложкой – молчаливый свидетель сломанной истории.

Как-то раз, переставляя вазу, Она задела Канделябрик, и он упал со серванта на ковёр. Легко и беззвучно.

– Ой, – сказала Она и наклонилась, чтобы поднять его.

И замерла.

Он подошёл, глядя на Её застывшую спину.

– Что такое?

Она не отвечала. Он подошёл ближе и увидел.

Канделябрик лежал на спинке. Пластырь отклеился при падении. И там, в месте излома, где обнажилась пористая внутренность, что-то шевелилось. Что-то маленькое, белое, слепое.

Это была личинка.

Совсем крошечная, не больше рисового зерна. Она извивалась, пробиваясь сквозь кость наружу.

Он посмотрел на другие рожки. На их кончиках, в самых узких местах, тоже зияли крошечные отверстия. И из них тоже что-то пыталось выйти, прорываясь к свету.

Она подняла голову и посмотрела на Него. В Её глазах не было страха. Было лишь холодное, бездонное любопытство.

– …Они проснулись, – сказала Она. – Им нужны свечи.

История 4: "

Baby

–лон. Протокол яруса 67 451"

Дата: 17.08. Период стабилизации.

Смена: Гамма-4.

Докладчик: Старший интегратор участка 67 451-Б, идентификатор Г-4-781 «Каин».

Текст доклада:

07:00. Подъём. Персонал смены Гамма-4 провёл процедуру пробуждения. Зафиксировано стопроцентное соответствие биоритмов. Концентрация питательных аэрозолей в норме. Освещение – «Холодное утро».

07:30. Начало рабочего цикла. Задача на период: возведение блока 9 876 122 по проекту «Вершина». Материал – стандартные керамико-органические кирпичи марки «Ziggurat-7». Раствор – синтетическая смола «Вавилон-Плюс».

08:15. Инцидент 1. Рабочий Г-4-912 («Авель») при укладке кирпича произнёс фонему, не входящую в утверждённый реестр языкового модуля «Общестрой». Звук был распознан как [ч] – взрывной палатальный аффрикат. Исторические аналоги – «древнеславянский череп». Процедура: моментальная изоляция. Рабочий Г-4-912 направлен в отделение регенерации для перекалибровки речевого центра. Его место занял дублёр из резерва.

09:00. Перерыв на гигиену. Пероральное введение пасты «Строитель». Подача обогащённой воды.

10:30. Инцидент 2. На смежном участке 67 451-В произошёл выброс. Носитель Г-4-803 («Сет») начал цитировать фрагменты так называемой «мантры» на санскрите. Контрольный модуль не сработал. Радиус заражения – десять квадратных метров. Персонал показал признаки десинхронизации: двое пытались запеть, один – пуститься в пляс. Применена мера «Абсолютная Тишина». Зона изолирована санитарным барьером. Загрязнённый участок стены подлежит демонтажу и утилизации.

12:00. Основная питательная сессия. Впрыск раствора «Энергия+».

13:15. Получена директива из Центра Управления. В целях повышения эффективности в раствор «Вавилон-Плюс» добавлен новый компонент – «Клейкость-Максимум». Состав включает производные лактозы и животный белок.

14:00. Начало укладки с применением нового раствора. Консистенция вязкая, запах – сладковато-кислый, с оттенком горелого молока. Персонал отметил нестандартное поведение материала.

15:30. Инцидент 3. Раствор «Вавилон-Плюс/Клейкость-Максимум» начал менять свойства. При температуре 36,6 °C он начал выделять органическую субстанцию, схожую с творожистой массой. Цвет изменился с бежевого на желтоватый. Зафиксированы случаи спонтанного брожения.

16:45. Ситуация вышла из-под контроля. Раствор начал пузыриться и расширяться. Он более не скрепляет кирпичи, а поглощает их. Структура блока 9 876 122 утратила форму. Поверхность приобрела неравномерную, пористую, пульсирующую текстуру. Наблюдается активное выделение газов и тепла.

17:10. Новое свойство материала. Поглотив кирпичи, масса начала абсорбировать металлические элементы лесов. Процесс идёт с выделением тепла. Температура в зоне контакта достигла 400 °C.

17:30. Материал проявил признаки примитивного сознания. Он начал имитировать звуки. Сначала – скрежет металла, затем – обрывки слов из языкового модуля. В данный момент он издаёт звук, похожий на плач младенца. Циклично. Громкость нарастает.

17:45. Стена перестала быть стеной. Это теперь живая, дышащая, плачущая плоть. Она медленно растёт. Не вверх, как положено по проекту «Вершина», а в стороны, заполняя ярус. Она поглотила уже три секции лесов. Персонал отступает.

18:00. Получена новая директива из Центра Управления. Текст: «Ярус 67 451. Явление классифицировать как "Спонтанная биоморфная трансформация". Не препятствовать. Наблюдать. Зафиксировать рождение нового языка. Проект "Вершина" продолжается. Все едины. Все говорят».

Конец доклада.

Приложение: Аудиозапись фрагмента стены. Звук: повторяющийся слог [ма-ма], переходящий в низкочастотный гул.

История 5: "Аутофилия"

В семь ноль-ноль пространство наполнил бархатный гонг – не звук, а тактильный импульс, растворяющий последние плёнки сна. Я открыл глаза. Строгий матовый потолок принял мой взгляд. Я улыбнулся себе. Всегда просыпался в состоянии идеальной, ровной благодати.

Я подошёл к Стене. Она была не зеркалом, а порталом в единственную действительность. Я был прекрасен. Каждый волос на голове цвета спелой пшеницы лежал согласно высшему замыслу. Глаза, глубинные воды морёного дуба, хранили вселенные самоосознания. Я провёл ладонью по щеке, ощущая под кожей прохладную упругость дермы и лёгкую, мужскую щетину – идеальный абразив.

«Любви достоин только Я», – прошептал я. Мои губы, полные и чётко очерченные, повторили эту фундаментальную формулу.

Гигиенический блок встретил меня сиянием санитарного ксенона. Струи душа, выверенные до 36,6 градусов, омывали мускулистые дельты плеч, упругие pectoralis major, плоский живот с прорисованными «кубиками». Пена арома-геля «Сфинкс» стекала по длинным, стройным ногам, чьи икроножные мышцы были выточены как у античного бегуна. Каждое движение – ритуал. Каждое прикосновение – литургия.

Полотенце из нановолокна впитало влагу, не нарушив липидный барьер. Я стоял перед зеркалом в легком пару, словно божество, явившееся из тумана. Вдохнул с приоткрытым ртом – запах чистого, слегка озонированного тела, с едва уловимыми нотами изовалериановой кислоты. Мой феромонный автограф.

Питательная паста «Утро-А» цвета слоновой кости и стакан биогенной воды с кластерной структурой. Я ел медленно, наблюдая за игрой сухожилий и мускулов на своей руке – идеальном биомеханическом инструменте.

Девять ноль-ноль. Начало Творческого Цикла. Пальцы, отсканированные сканером, коснулись клавиатуры из чёрного матового сапфира. Поэма. О себе.

…И в зрачке, где тонет бледный свет,

Повторяюсь я, и ответ

Только губы, что шепчут: «Нет…»

Никого. Лишь Я. Один Я…

Мой голос, бархатный баритон, прошёл через ряд акустических фильтров, вернулся стереофоническим хором, обогащённый резонансом помещения. Диалог с единственным достойным собеседником. Абсолютное совершенство.

Час дня. Время Физического Контакта. Кушетка из перфорированной белой кожи. Комната наполнилась медитативной симфонией, сгенерированной на основе энцефалограммы моего мозга в состоянии альфа-релаксации. Кончики пальцев, температурой ровно 36,6, нашли точки на висках, скулах, линии челюсти. Шея. Ключицы. Дыхание стало глубже, диафрагма опускалась плавно.

«Как могу любить только Я» – теперь это была аксиома. Закон бытия.

Мои руки скользили по грудным мышцам, щипали соски, заставляя их затвердеть – крошечные эрегированные монументы чувственности. Они прошлись по животу, вниз, к бедрам. Каждый нервный узел отзывался точным, выверенным сигналом удовольствия. Я был и жрецом, приносящим жертву, и алтарём, и самим божеством, принимающим её.

Возбуждение нарастало – горячее, плотное, стерильно чистое. Сам образ другого, чужого тела, был бы кощунством. Чудовищным абсурдом. Осквернением святилища.

Я вошёл в себя. Единственно верное, прямое, абсолютное проникновение. Зеркало отражало спину, напряжённые мышцы-тяжи, моё лицо, искажённое блаженной гримасой познания. Я тонул в собственных глазах, видя в них дно собственной бездны.

Из моего горла вырвался стон, модулированный и глубокий. Мой стон. Он был мне дороже всех серенад, когда-либо написанных.

Фаза Расслабления. Блаженная тяжесть в каждой мышечной фасции. Я поднял руку, и капли пота на коже засверкали, как роса на лепестках редкой орхидеи. Моего цветка.

Вечер. Ужин. Медитация. Созерцание голографической проекции моего собственного сердца, бьющегося в такт вселенскому ритму. Моему ритму.

Перед сном – снова перед зеркалом. Ночь за спиной была не тьмой, а лишь инверсией моего сияния. В стекле – только Я. Совершенный, самодостаточный остров.

«Как могу любить только Я». Отражение улыбнулось той же, отрепетированной до идеала улыбкой.

Свет погас.

В абсолютной черноте на сетчатке горел мой негативный образ: светящийся шрам, данный мне при рождении.

Он был со мной всегда.

-–

– Я… я сейчас подышал… – голос сорвался на полуслове, превратившись в мокрый, захлёбывающийся звук. Он сглотнул что-то горькое, и слышно было, как слюна булькает в глотке. – Подышал на экран… на чёрный экран телефона… Хотел увидеть… хоть контур… тень…

Вдох, резкий, как у раненого зверя.

– И там… там ничего нет! – это уже был не крик, а визг, вырывающийся из самого нутра, скрежещущий по зубам. – Пустота! НИЧЕГО!! Только жирное… замутнённое пятно! Я… я это пятно! Я – это жирное пятно на стекле бытия! КАК ЕГО ЛЮБИТЬ? СКАЖИ МНЕ! КА-А-А-К?!

Его голос разорвался. Теперь он не говорил, а выл, задыхаясь между словами, рыдая так, что слышался хруст в грудной клетке.

– КАК МОЖНО ЛЮБИТЬ ТО… ТО, ЧЕГО НЕТ?! МЕНЯ НЕТ! ПОНИМАЕШЬ? МЕНЯ! НЕТ! НЕТ!!!

Последние слова перешли в нечленораздельный, животный рёв – долгий, горловой, полный такой первобытной агонии, что казалось, будто плоть сама по себе плачет от отчаяния. Потом – лишь хлюпающие всхлипы, судорожные вздохи и тихий, безумный лепет: «нет-нет-нет-нет…»

Вид сбоку: В полутемной комнате, пропахшей старым табаком, затхлостью и кислым потом, на краю продавленного дивана с торчащими пружинами сидит человек. Он сгорблен, обхватив свою голову руками с обкусанными ногтями и грязными полумесяцами под ними. Он медленно, с тупой регулярностью, бьётся лбом о собственные колени, обтянутые потёртой тканью тренировочных штанов. Бум. Бум. Бум. Между ударами, в такт этому жуткому метроному, слышно его бормотание, лишённое смысла: «Нетнетнетнетнет…» По его оголённой спине, покрытой старыми прыщами и красными пятнами, бегут мурашки. На тонком, почти женском запястье – старая, растянутая резинка для волос, впившаяся в кожу так глубоко, что образовались багровые борозды. Он дёргает за неё, потом снова начинает биться головой, словно пытаясь вышибить из себя что-то невыносимое. Слёзы, смешанные с соплями и слюной, капают на грязные штаны. Бум. Бум. Бум.

-–

Я улыбнулся в идеальной, стерильной темноте. Помеха в 0.7 децибел. Статистическая погрешность.

Я был чист. Я был один.

Я любил только Себя.

И это было абсолютно.

История 6: "Дубль-2"

Павел Сергеевич вошёл в студию. Воздух стоял густой и недвижный, пропахший озоном раскалённых ламп и пылью архивных папок. Перед ним, на фоне густо-синего сукна, сидел Испытуемый Д-2. Обычное лицо, обычный взгляд. Павел Сергеевич откашлялся. Звук вышел грубым, почти неприличным в этой стерильной тишине.

– Повторяйте за мной, – сказал он. Его голос, отшлифованный годами у микрофона, прозвучал как команда с другого берега реки. – Мама мыла раму.

Испытуемый Д-2 мигнул. Губы дрогнули, сложились в нужную форму.

– Мама мыла раму, – произнёс он. Голос был плоским, лишённым тембра, идеальной копией без оригинала.

Павел Сергеевич кивнул. Так начиналась рутина дубля. Сначала простые фразы, строительный материал языка. Потом сложные конструкции, скороговорки, стихи. Он, Павел Сергеевич, был живым эталоном, источником, из которого лилась речь, чтобы тут же, в устах Д-2, превратиться в цифровой слепок. Он был прошлым, которое копирует будущее. Такова была его работа последние тридцать лет. Сначала для программ «Орбита-2» и «Дубль-2», чтобы Сибирь и Дальний Восток слышали новости в его безупречном исполнении. Теперь – для чего-то другого. Более важного.

– Луна – это дискотека для меланхоликов, – прочёл Павел Сергеевич с листа. Новые фразы для калибровки. Бессмыслица, которую нужно было наполнить смыслом одной лишь интонацией.

– Луна – это дискотека для меланхоликов, – повторил Д-2. Тот же идеальный, безжизненный тембр.

В Павле Сергеевиче кольнуло раздражение. Он вспомнил, как в начале карьеры его голос, прорываясь через помехи, магнитил миллионы душ от Якутии до Читы. Он был проводником, голосом из метрополии в далёкие края. А теперь стал донором для этой… машины.

Он посмотрел на Д-2. Тот сидел невозмутимо, руки лежали на коленях. Слишком правильно. Слишком чисто. В памяти всплыл обрывок давно прочитанного текста: «Как если бы иностранец, не говорящий по-русски, взялся редактировать русскоязычный текст… Среди букв кириллицы появились бы замысловатые иероглифы». Именно это он и чувствовал. Его язык, его речь превращались в иероглифы в этом существе.

Сеанс закончился. Инженер в белом халате подошёл к Д-2 и ввёл шприц с прозрачной жидкостью. «Для тонуса речевых связок», – однажды пояснили Павлу Сергеевичу. Он увидел, как глаза Д-2 на секунду закатились, а по телу пробежала мелкая дрожь. Это был единственный признак, что перед ним не просто манекен.

Выйдя из студии, Павел Сергеевич направился в столовую. Он сел за свой столик, достал из портфеля пирожок. Жена завернула его утром в вощёную бумагу. Тесто, слегка пропотевшее, было нежным, творожным. Начинка – тушёная капуста с яйцом и луком. Он откусил. Теплота, знакомый вкус детства, простой и ясный, как слово «хлеб». Вкус подлинности. Вкус его жизни.

В этот момент в столовую вошёл Д-2 в сопровождении техника. Его подвели к раздаче, но он лишь склонил голову набок, разглядывая котлеты в соусе, словно инопланетный артефакт. Техник взял поднос, поставил на него тарелку. Они ушли.

Павел Сергеевич смотрел им вслед. Пирожок вдруг показался пеплом на губах. Машина не ест. Машину заправляют.

На следующий день текст сменился. Это была транскрипция народного гнева – собранные с форумов и из соцсетей обрывки фраз, полные ненависти и абсурда.

– Надо всадить ему серебряную пулю промеж глаз! – прочёл Павел Сергеевич, и собственный голос показался ему чужим.

– Надо всадить ему серебряную пулю промеж глаз! – повторил Д-2. И в его идеально ровном голосе фраза прозвучала ещё страшнее – как констатация факта, лишённая даже эмоции злобы.

– Энергетический импульс передаётся… если нас хоть десять человек искренне пожелает… это сбудется… – Павел Сергеевич читал, и ему стало физически дурно.

– Энергетический импульс передаётся… – начал Д-2.

– Молчи! – рявкнул Павел Сергеевич, хлопнув ладонью по столику. Стекло зазвенело.

В студии повисла тишина. Д-2 замолчал, не моргнув. Он просто ждал следующей команды.

Павел Сергеевич тяжело дышал. Он всё понял. Он был не донором голоса. Он был донором души. Той самой, старой, человеческой – со срывами, болью, пирожками с капустой и памятью о том, как отец, смеясь, читал «Конька-Горбунка». Всё это дробилось, оцифровывалось и заливалось в бездонную плоть Д-2. Его алекситимия, душевная немота, была не недостатком, а финальной стадией. Миру больше не нужны были слова, наполненные чувствами. Миру нужны были идеальные, чистые носители. Дубль-2.

Вечером Павел Сергеевич стоял на пустынной платформе в ожидании электрички. Он чувствовал себя пустым. Выпотрошенным. Внутренний монолог прерывался, в него вклинивались обрывки сегодняшних фраз. «Луна – это дискотека…», «серебряная пуля…», «мама мыла раму…».

К нему подошёл мужчина, такой же усталый.

– Парень, час не найдётся? – спросил незнакомец.

Павел Сергеевич повернулся. Он открыл рот, чтобы извиниться, сказать «нет». Но из горла вырвался лишь ровный, бесстрастный, идеально смодулированный голос Д-2:

– Мама мыла раму.

Незнакомец отшатнулся, пробормотал что-то и быстро зашагал прочь.

Павел Сергеевич закрыл глаза. Он всё понимал. Дубль-2 начался. И остановить его было уже нельзя.

История 7: "Хор"

Вспоминаю субботу. Всегда суббота.

Мы сходились в белом зале. Белые стены, белый потолок, паркет цвета светлого мёда. Солнце, проходя сквозь высокие окна, ложилось на пол горячими прямоугольниками, и в них курилась пыль – золотая, живая.

Мы были Хор.

Сначала – гул. Приглушённые голоса, шарканье ног, скрип стульев. Анна Петровна, наша дирижёрша, неподвижно стояла перед нами, сложив руки на животе. Руки у неё были большие, жилистые, но нежные. Она ждала. Ждала, пока последний звук не утонет в тишине, пока мы все не превратимся в единый, дышащий организм.

Потом она медленно поднимала руки. Ладони раскрывались, как бутоны. Мы замирали, ловя взгляд её влажных, тёмных глаз. Вздох. И…