Не смотри в глазок

Jusman Jusman

Не смотри в глазок

**Часть I: Дверь**

**Глава 1. Голосовое**

Маша проснулась не от будильника.

Будильник она давно перестала ставить – он не нужен, когда в голове живет тревога. Тревога будит раньше и точнее. Она не звенит. Она просто поднимает тебя изнутри, как будто кто-то дергает за ниточку, привязанную к сердцу.

В комнате было темно, хотя утро уже должно было быть светлым. За окном стояла серая стена неба, и снег с дождем лип к стеклу так, будто кто-то пытался залепить видимость. На кухне капал кран. Маша слушала этот кап-кап и думала, что это похоже на счетчик: кап – коммуналка, кап – еда, кап – лекарства маме, кап – школа, кап – интернет, чтобы ребенок не взорвался от скуки и злости.

Телефон лежал рядом, лицом вниз, как виноватый.

Она перевернула его.

Тридцать семь сообщений в родительском чате.

Три пропущенных от мамы.

И одно голосовое от неизвестного номера.

**00:18**

Маша хотела нажать “удалить”. В их времени неизвестные номера редко несут что-то хорошее. Но палец нажал сам – как будто внутри нее жил другой человек, который еще не разучился любопытству.

В динамике сначала было дыхание. Потом – голос, очень молодой, с тем самым напряжением, которое бывает у людей, когда они стараются говорить спокойно, хотя не спокойно ни внутри, ни снаружи.

– Маш… это Илья. Слушай… я не знаю, как правильно. Мне дали твой номер. Сказали: если что – ты… поможешь. Я… я еду. Не пиши ничего в чаты. Никаких “где ты” и “что случилось”. Просто послушай: мне нужно у тебя переждать два дня. Только два. У меня… проблемы. Я расплачусь, честно. Я…

Дальше голос сорвался на вдох. Потом тише:

– И еще. Если ты откроешь дверь, не включай свет в коридоре. И не смотри в глазок.

Запись закончилась.

Маша сидела на кровати, а ее тело уже было в режиме “действуй”, хотя мозг еще пытался понять, кто такой Илья и почему он знает ее имя.

Она посмотрела на часы: 06:12.

На соседней кровати Артем спал, уткнувшись лицом в подушку. Рядом на простыне лежал планшет – разряженный, но все равно как будто живой, как маленький черный зверек. Маша иногда ненавидела эти гаджеты, а потом ловила себя на честном: без них она не смогла бы приготовить еду, поговорить с мамой, найти подработку, успокоить ребенка, не сорваться. Гаджеты были и проблемой, и костылем.

Она встала, на цыпочках пошла на кухню, включила чайник. Вода шумела, как чужие разговоры за стеной. В соседней квартире кто-то ругался – глухо, монотонно. У них в подъезде ругались часто. От бедности. От усталости. От того, что мужчинам стыдно, а женщинам некогда.

Маша открыла холодильник. Там было: половина пачки масла, кетчуп, яйца, пачка макарон и банка варенья. Это был не набор продуктов. Это был список оправданий: “мы пока держимся”.

Телефон снова завибрировал.

Мама.

Маша ответила шепотом:

– Мам.

– Машенька, ты где? – мама говорила быстро, будто боялась не успеть. – Ты новости видела?

– Нет.

– У Нади… – мама замолчала, и Маша уже знала, что будет дальше. В их времени главное слово всегда приходит с паузой. – У Нади мужа… привезли.

“Привезли” – тоже слово-заменитель. Как “оптимизация” и “стабильность”. Привезли – значит, его больше нет, но его нужно куда-то положить, и кто-то должен подписать бумаги.

Маша закрыла глаза.

– Мам, а Надя… как?

– Как? – мама выдохнула и в этом выдохе было столько бессилия, что у Маши сжались плечи. – Она кричала. Потом замолчала. А теперь ходит, как будто у нее внутри пусто. Две девочки. Старшей десять. Младшей пять. Маш… ты понимаешь?

Маша понимала слишком хорошо. Женщина остается с детьми, с платежами, с “держитесь”, с чужими советами, как “надо было выбирать другого” и “ну ты же сильная”.

Сильная – это когда тебе не дают права упасть.

– Мам, я после… зайду, ладно? – сказала Маша.

Она не знала, после чего. Но “после” звучало надежнее, чем “не знаю”.

– Ты себя береги. И Артема, – мама понизила голос. – Сейчас такое время… Сейчас мужчины… – мама запнулась. – Сейчас все как-то…

Как-то. Да. Мужчины, которые должны были быть опорой, либо исчезали, либо обижались на жизнь, либо требовали, чтобы их “понимали”. Ласка и ухаживания стали товаром, а товар – дорогим. В любви тоже начались скидки, акции и дефицит.

Маша отключила звонок и снова посмотрела на голосовое.

“Не включай свет. Не смотри в глазок.”

Она попыталась вспомнить, есть ли в ее жизни Илья. В школе? В техникуме? У мамы? У друзей Сереги? В родительском чате – точно нет. Там были одни “Софья Петровна, почему вы не сдали на шторы”.

Дверь в комнату скрипнула.

Артем появился на пороге, сонный, с волосами, стоящими дыбом, и сразу потянулся к столу, где лежал планшет.

– Мам, он не включается, – сказал он, как будто это было событие уровня “пожар”.

– Разрядился, – ответила Маша. – Сейчас поставим.

– А ты мне телефон дашь? – Артем уже начинал ныть голосом, который включается автоматически, если мир не подчиняется.

Маша посмотрела на сына и ощутила, как внутри поднимается злость – не на него, а на то, что его детство должно было быть о дворах и смехе, а стало о зарядке, вайфае и тревоге взрослых.

– Артем, иди умойся, – сказала она мягче, чем хотела.

– Мам, ну ма-ам…

– Иди.

Он ушел, шаркая ногами. Маша услышала, как в ванной включилась вода и тут же захлебнулась – у них опять прыгало давление. Дом старый, трубы старые, жизнь – будто тоже на износе.

Телефон снова завибрировал.

Сообщение. Тот же неизвестный номер.

**Илья:** *Я буду через 20 минут. Если тебе страшно – просто не открывай. Я пойму. Но тогда мне некуда.*

Маша перечитала.

“Некуда” – слово, которое в последнее время произносили многие. Мужчины, которые “не могут найти себя”. Женщины, которых выдавили на низкие ставки. Семьи, которые потеряли опору. Молодые, которых унесли новости.

Маша прошла в коридор и посмотрела на входную дверь. Дверь была обычная, металлическая, с глазком. Но глазок вдруг показался ей не дыркой, а ловушкой: ты смотришь – а на самом деле смотрят на тебя.

Она достала из ящика маленький складной нож – “для посылок”. Смешно: в их времени даже нож нужно оправдывать заранее. Положила в карман халата.

Чайник щелкнул.

В ванной Артем что-то уронил и крикнул:

– Мам!

Маша побежала, подняла щетку, вытерла воду, сказала “ничего страшного”. Обычное утро, в котором женщина делает десять дел за минуту и не замечает, что ее жизнь похожа на бег по стеклу.

Вернувшись в коридор, она увидела: на экране телефона – еще одно сообщение.

**Илья:** *Если что – я оставлю у коврика конверт. Там деньги. Прости.*

Деньги. Конечно.

В их времени все начиналось с денег и ими заканчивалось. Любая просьба, любая помощь, любой страх.

Она посмотрела на часы: 06:31.

И тут в дверь позвонили.

Один раз. Коротко.

Потом – пауза.

Потом снова. Уже иначе: не “здравствуйте”, а “я знаю, что ты там”.

Артем выглянул из комнаты:

– Мам, кто там?

Маша вдохнула.

– Никто, – сказала она автоматически, но голос дрогнул.

За дверью прошептали:

– Маша… открой. Это я.

И в эту же секунду на лестничной площадке, чуть дальше, раздался другой голос – хриплый, чужой:

– Не открывай.

**Часть I: Дверь**

**Глава 2. Два голоса**

Маша не подошла к двери вплотную. Она остановилась сбоку – так, как учат не героев, а тех, кто уже один раз обжегся.

Тишина за дверью была густой. Не пустой – живой. В такой тишине всегда кто-то стоит слишком близко и слишком уверенно.

– Кто “я”? – спросила Маша, стараясь, чтобы голос был ровным.

– Илья, – прошептали. – Маш, пожалуйста. Я один. Открой хотя бы на цепочку.

Слово “пожалуйста” звучало так, будто его выучили наизусть и теперь достают в нужный момент, как документ.

Маша не включала свет в коридоре. Темнота делала ее квартиру меньше заметной, а ее саму – менее видимой. Она вспомнила голосовое: “не смотри в глазок”.

– Почему не смотреть? – спросила она.

За дверью вдохнули резко, как будто вопрос был неудобный.

– Потому что… – Илья запнулся. – Потому что там могут стоять… люди. Ты посмотришь – и они поймут.

С лестницы, чуть дальше, снова раздался другой голос:

– Он врет.

Маша дернулась. Этот голос был не шепотом. Он был тихий, но уверенный. Не “спаси меня”, а “не делай глупости”.

– Кто вы? – спросила Маша в пустоту, не понимая, кому адресует.

– Неважно, – ответил голос. – Важно: не открывай.

Илья за дверью шевельнулся.

– Маш, ты что, слушаешь кого-то? Я же… я же сказал, мне некуда! Я…

В этом “мне некуда” было слишком много давления. Как будто ее сразу сделали ответственной за чужой выбор.

Маша почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Илью даже – на сам механизм, который знаком каждой женщине: тебя ставят перед фактом, и если ты не спасла – ты виновата.

– Я никого не слушаю, – сказала Маша. – Я думаю. Положи конверт под коврик и уходи.

– Маш…

– Под коврик, – повторила она. – И уходи.

Пауза. Потом тихое шуршание – бумага по бетону.

Маша прикусила губу. Ей хотелось сделать правильное, но правильного тут не было. Было только “менее опасное”.

Шаги за дверью начали удаляться – быстрые, сбивчивые. Потом стихли.

И тут появились другие шаги. Тяжелые. Спокойные. Как будто человек не бежит, потому что уверен: ему не нужно.

Маша отступила на полшага.

– Слушай, – сказал хриплый голос уже совсем близко к ее двери. – Конверт бери и дверь закрывай. И забудь, что кого-то видела.

– Кто вы? – спросила Маша, и сама удивилась, что не шепотом.

– Тот, кто тоже устал, – ответил голос. – И кто не хочет, чтобы тебя сделали удобной.

Слово “удобной” ударило точно в ребро. Удобная – это та, которая улыбается, когда ее обкрадывают. Та, которая “понимает”, когда ее бросают. Та, которая “терпит”, потому что иначе хуже.

– Я не открываю, – сказала Маша.

– И правильно, – ответил голос. – Открой на ладонь, рукой возьми. Не смотри в глазок. Не включай свет.

Маша стояла, прижавшись спиной к стене. Сердце стучало так, что ей казалось: его слышно за дверью.

Из комнаты раздался голос Артема:

– Мам! Кто там?

Маша вздрогнула. Слова ребенка – это как фонарь: они делают тебя видимой.

– Тихо, – сказала она, не оборачиваясь. – Иди в комнату, Артем. Закрой дверь.

Артем не спорил. Хлопнула дверь – тихо, но все равно слишком громко в этой тишине.

Маша подошла к двери, глубоко вдохнула и приоткрыла ее на ладонь. В темноте коридора было ощущение, что дверь тяжелее обычного.

Холод с площадки ударил в лицо.

Она не смотрела наружу – только опустила руку вниз, нащупала коврик, вытащила конверт. Пальцы дрожали.

И тут где-то на лестнице – выше или ниже – раздался короткий звук. Не шаг. Не голос. Как будто кто-то уронил связку ключей. Или сделал вид, что уронил.

Маша захлопнула дверь. Замок щелкнул.

Второй замок. Третий.

Она стояла, прижав конверт к груди, и вдруг поняла: именно так и начинается кошмар. Не с выстрелов. С вежливого звонка и конверта “на всякий случай”.

На кухне Маша вскрыла конверт. Внутри были деньги – аккуратно, небрежно богатые. И флешка. И бумажка.

**“Если случится – отдай это Марку. Не в чате. Не по телефону.”**

Номер.

Маша прочитала дважды. Третий раз уже было не про смысл, а про страх.

Она спрятала деньги в ящик, флешку – в карман. Бумажку – под магнит на холодильнике, рядом с рисунком Артема: солнце, домик и подпись “Мама”.

И в этот момент в дверь позвонили.

Не коротко. Не “привет”. Длинно и спокойно. Как будто у них есть право звонить столько, сколько надо.

– Открывайте, – сказал мужской голос. – Нам нужно поговорить.

Маша замерла.

Потому что поняла: они не ушли. Они только пришли.

**Часть I: Дверь**

**Глава 3. Коврик**

Маша не подошла к глазку. Она стояла сбоку от двери и смотрела на ручку так, будто ручка могла решить все за нее.

Звонок повторился. Потом еще раз – уже нетерпеливее.

– Маша, – сказал голос за дверью, и от того, что он назвал ее имя, у нее внутри все сжалось. – Мы знаем, что вы дома. Давайте без нервов.

“Без нервов” – фраза, которой обычно прикрывают чужую власть. Как “мы же по-хорошему”. Как “мы просто поговорим”.

– Кто вы? – спросила Маша.

– По поводу конверта, – спокойно ответили. – Вы же нашли?

Сердце ударило сильнее. Значит, конверт был не “на всякий случай”. Конверт был поводком.

– Ничего не находила, – сказала Маша.

За дверью усмехнулись – тихо, будто сочувственно.

– Понимаем, вы боитесь. Вы молодая мама. Давайте сделаем так: вы отдаете то, что у вас, и забываете. И всем будет спокойно.

Маша сжала кулак. Она хотела сказать: “мне и так не спокойно никогда”. Но это был бы разговор. А разговор – это всегда вход.

На кухне Артем уже дергал зарядку от планшета.

– Мам! – крикнул он. – Он не включается!

Маша вздрогнула. Детский голос пробивал стену, как свет.

– Артем, тихо! – сказала она резко и тут же пожалела: он же не виноват. Он просто ребенок, который хочет мультик, потому что мультик – понятный мир.

За дверью снова:

– Маша, не делайте глупостей. У вас ребенок. Мы же о нем думаем.

Вот оно. Они нашли кнопку. Самую простую. Самую грязную.

Маша достала телефон и набрала номер Марка. Гудок.

Звонок в дверь в этот момент стал длиннее, будто они знали, что она куда-то звонит.

– Да, – ответил мужской голос ровно.

– Они у двери, – сказала Маша. – Говорят про конверт.

– Не открывай, – сказал Марк. – Свет не включай. В глазок не смотри. Ребенка в ванную. Воду включи. Документы собери.

– Документы? – прошептала Маша.

– Да. И слушай: если они начнут ломать – не геройствуй. Ты мне нужна живая. Я уже выезжаю.

Маша хотела спросить “кто вы вообще такой”, но времени не было.

– Я поняла, – сказала она.

Положила телефон на стол. Встала.

– Артем! – позвала она. – Иди сюда.

Артем вышел из комнаты, уже с обидой на лице.

– Мам, ну дай телефон…

Маша присела перед ним, взяла его за плечи. Пальцы дрожали, но она старалась держать себя ровно.

– Слушай меня внимательно. Сейчас мы поиграем в игру. Называется “тихий дом”. Ты идешь в ванную. Закрываешь дверь. Включаешь воду. Садишься на коврик и молчишь. Я скоро приду. Понял?

Артем смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

– Это как прятки?

– Да, – сказала Маша. – Как прятки. Только очень серьезные.

– А кто водит? – спросил он, и голос у него дрогнул.

Маша на секунду не смогла ответить. Потому что водили всегда одни и те же: деньги и страх.

– Никто, – сказала она. – Просто иди.

Артем пошел в ванную. Маша включила воду сильнее. Шум должен был сделать их квартиру обычной.

За дверью раздался новый звук – не звонок. Стук. Три удара, уверенных, официальных.

– Открывайте, – сказал голос. – Проверка. Ничего страшного.

Маша закрыла глаза. В их времени “проверка” могла означать что угодно.

Она быстро собрала документы в пакет, сунула флешку в карман, деньги оставила в ящике. Деньги были тяжелые. Деньги всегда тянут вниз.

Стук повторился. Потом ручку дернули.

Один раз.

Второй.

Маша почувствовала, как по спине прошел холод: сейчас они решат, что достаточно “вежливо”.

Она подошла к двери и громко, четко сказала, как учил Марк:

– Я звоню куда надо.

За дверью наступила пауза.

Потом тот же голос, уже не ласковый, но все еще спокойный:

– Звоните. Мы подождем.

И в этой фразе было самое страшное: они не боятся.

Маша стояла в темном коридоре и слушала, как у замка что-то щелкает. Тихо, методично. Как будто это не чужая дверь, а их работа.

Из ванной донесся шепот Артема:

– Мам…

Маша прижала ладонь к стене. Дышать стало трудно.

Щелчок.

Еще щелчок.

И вдруг на лестнице раздались быстрые шаги. И мужской голос – резкий, командный:

– Стоять! Руки убрал от замка!

На секунду наступила тишина – такая, как перед дракой.

Потом грохот. Кто-то ударился о стену.

– Тихо, – сказал другой голос, низкий и хриплый. – Тут ребенок.

Маша узнала его – Марк.

Она сделала шаг к ванной, другой – обратно, не зная, что правильнее: спрятаться или выйти. Сердце билось в горле.

В коридоре что-то упало. Потом кто-то тихо выругался.

И Марк громко сказал, так, чтобы она услышала через дверь:

– Маша! Документы! Выходи. Быстро. Свет не включай.

Маша открыла дверь ванной.

Артем сидел на коврике, бледный, с мокрыми руками, как будто держал себя изо всех сил.

– Идем, – сказала Маша.

И в этот момент она поняла: сериал ее жизни только начался. И в нем не будет серии “все вернулось как раньше”.

# Часть I: Дверь

**Глава 4. Ванная**

Маша шла в ванную так быстро, что ноги не успевали за головой.

Артем поднялся с коврика, но не заплакал. Он смотрел на нее снизу вверх и держал в руках мокрую зубную щетку, как будто это было оружие. Маша на секунду увидела в нем не ребенка, а маленького человека, который пытается быть сильным, потому что взрослым сейчас хуже.

– Обуйся, – сказала она тихо. – Куртку возьми. Быстро.

– Мам… – Артем сглотнул. – Это дядя плохой?

Маша хотела сказать: “нет, все нормально”. Но она больше не доверяла словам “все нормально”. Они звучали как заклинание, которое не работает.

– Это… взрослые проблемы, – сказала она. – Ты просто делай, что я говорю.

Она схватила пакет с документами. Пальцы дрожали так, что пакет шуршал громче, чем надо. Шум в такие моменты кажется предательством: как будто квартира сама рассказывает, где ты.

В коридоре было темно. Свет она не включила. Дверь в квартиру была приоткрыта, и в щель тянуло холодом площадки.

На лестничной клетке что-то двигалось – не видно, но слышно. Тихие короткие фразы. Сдержанный мат. Пластик пакета, который кто-то мял в руке. Эти звуки были бытовыми, и от этого страшнее: зло всегда приходит в быту, а не под музыку.

– Маша! – сказал Марк, не повышая голоса, но так, что его слышно было даже сквозь бетон. – Выходи. Документы. Быстро. И не смотри в глазок.

“Не смотри в глазок” звучало уже не советом. Правилом.

Маша прижала Артема к себе на секунду, как будто могла этим приклеить его к жизни.

– Идем, – сказала она.

Она вывела Артема из ванной в коридор. Он вцепился в рукав и шел на носочках, будто боялся разбудить дом. Маша поймала себя на мысли: дети умеют слушаться мгновенно, когда понимают, что взрослые действительно боятся. Все остальные их “капризы” – это просто проба мира на прочность.

Маша подошла к входной двери.

В темноте площадка была как провал. Но в провале стояли люди.

Одного она увидела сразу – Марка. Высокий, в темной куртке, без шапки. Порез на щеке казался свежим – красная линия на бледной коже, как отметка “успел”. Он стоял так, чтобы закрывать собой проход, и при этом не делал ничего лишнего. Не геройствовал. Просто держал пространство.

Чуть сбоку – двое мужчин. Один держался за бок и дышал через зубы. Второй стоял у стены, как будто ждал команды. Лица Маше в темноте не разглядеть, но их уверенность была видна даже без света.

Марк повернул голову к Маше:

– Ребенок с тобой?

– Да, – сказала Маша, хотя это было очевидно.