Расколённое сердце: Захватывающий роман о любви

Александр Абросимов

Расколённое сердце

Глава 1

Оглушительный вой сирены впивается в уши, разрывая дремотную тишину дежурки. Я вздрагиваю, и еще до того, как мозг полностью просыпается, тело уже само несет меня к машине – старый, выдрессированный рефлекс.

На табло мигает адрес: ул. Садовая, 42. Частный сектор.

– Выезжаем! Пожар! – голос начальника караула, Петровича, хриплый от тридцати лет дыма и команды, не терпит возражений.

Мы – единый организм. Шилов, мой напарник, уже за рулем. Я вскакиваю в кабину «Урала», на ходу всовывая руки в еще теплые рукава боевки.

Движения выверены, доведены до автоматизма. Ремни, маска на коленях, быстрый кивок Шилову – «поехали».

Машина срывается с места, и сирена включается на полную, разгоняя редкие машины на пустынных улицах спящего города.

Вот оно. То самое чувство. Когда мы мчимся на вызов, мир за окном превращается в размытое пятно, а все проблемы – долги, неудачный бизнес по установке противопожарных систем, гнетущее одиночество в пустой квартире – все это остается там, далеко позади. Здесь и сейчас есть только я, команда и работа. Четкая, ясная. Спасти. Не дать сгореть.

В этом есть страшная, первобытная простота, которой так не хватает в обычной жизни.

– Горит знатно, видишь? – Шилов кивает головой вперед, не отрывая глаз от дороги.

Я присматриваюсь. Над линией одноэтажных домов впереди висит багровое зарево, зловещее и пульсирующее. Клубы черного, маслянистого дыма ползут по небу, словно ядовитый туман.

– Деревяшка, – сквозь зубы цедит Шилов, резко притормаживая, чтобы вписаться в поворот. – Скоро рухнет.

Мы подъезжаем. Картина, как из учебника, только в сто раз страшнее. Полыхает добротный деревянный дом. Огонь уже вовсю хозяйничает внутри, выбиваясь из оконных проемов, лижет обшивку и жадно взбирается на крышу.

Жар ощущается даже сквозь стекло кабины. Воздух искажается от тепловой волны.

Раздаётся крик. Неистовый, исступленный визг пожилой женщины, которую едва удерживают соседи.

– Там моя дочка и внучка! Алёночка моя там! Девочке пять лет всего! Господи, спасите!

Слова впиваются в мозг острыми зазубренными крючками. «Алёночка». «Дочка». «Пять лет».

Приказ Петровича звучит четко:

– Волков, Шилов – разведка и эвакуация! Остальные – на подачу воды! Быстро!

Мы спрыгиваем с подножек, на ходу проверяя маски. Воздух у входа в ад густой, обжигающий горло даже сквозь фильтры. Дверь распахнута – кто-то пытался помочь, но не сумел зайти. Я делаю первый шаг внутрь.

И попадаю в преисподнюю.

Треск пожираемого огнем дерева сливается с воем датчиков температуры, предупреждающих о запредельном жаре. Дым – густой, едкий, черный – съедает свет фонарей, видимость почти нулевая. Мы движемся на ощупь, пригнувшись, спина к спине.

– МЧС! Отзовитесь! – мой голос, искаженный аппаратом, грохочет в огненном аду.

В ответ – только гулкий, ненасытный рев пламени. И вдруг… сквозь этот рёв пробивается едва слышный, детский плач.

Сердце сжимается. Я рвусь на звук, отталкивая обгоревшую тумбочку, пробиваясь через горящие обломки мебели. Шилов следует за мной, прикрывая тыл.

В дальней комнате, которая еще не полностью охвачена огнем, но уже заполнена удушающим дымом, я вижу ее.

Забившийся в угол, под кровать, маленький комочек в розовой пижамке с котиками. Глаза, огромные от ужаса, смотрят на меня, на мою неуклюжую, задымленную фигуру, как на пришельца из кошмара.

– Не бойся, зайка, я свой, – пытаюсь я смягчить голос, но сквозь противогаз он получается грубым и металлическим. – Сейчас я тебя отсюда заберу.

Я накрываю ее своим шлемом, защищая от сыплющихся с потолка искр, и подхватываю на руки. Она легкая, как пушинка. Крошечные пальцы впиваются в боевку мертвой хваткой, она вся дрожит, прижимаясь ко мне. Моя ладонь касается ее маленькой, хрупкой спины, чувствую учащенное, птичье сердцебиение.

Я выношу ее на улицу, на свежий, холодный воздух. Передаю на руки бегущим навстречу медикам.

– Мама… там… мама… – шепчет она, на чумазом личике белые дорожки от слёз .

И тут же крик старухи:

– Вероника еще там! В спальне, в конце коридора!

Я оборачиваюсь к дому. Крыша над входом пылает, слышен зловещий скрежет – конструкции вот-вот рухнут.

– Артём, все, кончай! – орет Шилов, хватая меня за плечо. – Сейчас все рухнет! Не пройдёшь!

Я смотрю на его перекошенное беспокойством лицо, потом на бледное личико девочки на носилках. Ее мать там. Одна.

Я резко дергаю плечом, сбрасывая его хватку.

– Прикрой меня! – и уже не слушая ответа, рвусь обратно в пекло.

Путь в спальню отрезан сплошной стеной огня. Приходится пробиваться через соседнюю комнату. Визг бензопилы, вгрызающейся в дверной косяк, удары лома. Время спрессовано в одну сплошную, огненную секунду. Наконец, пролом. Я влетаю внутрь.

Она лежит на полу у окна, без движения. Видимо, пыталась выбраться и потеряла сознание от дыма. Пол рядом с ней уже тлеет. Я падаю рядом на колени, переворачиваю ее на спину. Лицо прикрыто рукой. Быстро накидываю на нее маску своего запасного аппарата, подхватываю ее безвольное тело на руки, встаю, и пробиваюсь к выходу, который почти не виден в сплошной пелене дыма.

Ноги подкашиваются, спина горит огнем, в глазах темнеет от нехватки кислорода. Каждый вздох дается с трудом, воздух в баллоне на исходе. Я спотыкаюсь о падающую балку, падаю, прикрывая ее собой, и снова поднимаюсь, упрямо пру вперед.

В голове стучит одна мысль: «Вынести. Должен вынести».

И вот – спасительный поток холодного воздуха в лицо.

Слепящий свет солнца.

Я падаю на колени на мокрую от брандспойтов траву, бережно укладываю девушку на носилки. Сам дышу, часто, с хрипом, надышаться не могу, горло сводит судорогой, все тело болит.

Ко мне подбегает медик, склоняется над пострадавшей, поправляет маску, чтобы лучше зафиксировать. На мгновение приоткрывая её лицо…

Мир замирает.

Гул пожара, крики команды, шипение воды на раскаленные угли – все это проваливается в абсолютную, оглушительную тишину.

Я не могу дышать. Не могу отвести взгляд.

Это же моя Ника.

Нет, уже не моя. – поправляю тут же себя. – Когда-то была моей.

Пепел на ее щеках. Следы слез, проложенные сквозь грязь. Запекшиеся губы. Но черты… Эти черты… Я знал их. Я помнил каждую линию, каждую веснушку. Я помнил, как смеялись эти глаза, как хмурились эти брови.

Вероника.

Та, которую я вычеркнул из сердца пять лет назад. Та, чье предательство, как мне казалось, выжгло во мне всё дотла.

Я замираю, не в силах пошевелиться, парализованный этим открытием. Смотрю, как медики пытаются вернуть к жизни моё прошлое и мою боль.

А потом мой взгляд, против воли, медленно-медленно скользит в сторону. К маленькой фигурке, закутанной в алюминиевое одеяло. К девочке. К Алёнке.

Она смотрит прямо на меня. Большие, полные слез глаза. Испуганные. Ее глаза. Такая же форма, тот же разрез.

Пять лет…

Что-то огромное и необратимое с грохотом рушится внутри меня.

Рушится вся моя реальность, вся правда, которой я жил все эти годы.

Обида. Злость. Ненависть.

Все это рассыпается в пепел, обнажая чудовищную, невозможную правду – у Ники ребёнок от другого.

Глава 2

Ноги подкосились, но я упёрся ладонью в мокрую землю и с силой оттолкнулся. Звон в ушах заглушал всё вокруг, но сквозь него пробивался чей-то голос.

– Эй, ты как? У тебя голова в крови!

Ко мне склонился молодой медик в заляпанной куртке. Я машинально провёл рукой по лицу. Она стала мокрой и красной. Да, видимо, та самая балка всё-таки задела.

– Ничего, – мой голос прозвучал хрипло и глухо, будто из-под земли. – Со мной всё нормально.

Я отстранил его и, шатаясь, пошёл к носилкам. Стоял рядом и смотрел, как они борются за неё. Как накладывают маску, фиксируют голову, вводят что-то в вену. Её лицо было бледным и безжизненным, и от этого сжималось что-то внутри, холодное и тяжёлое. В горле встал комок. Рука сама потянулась – остановить, оттолкнуть их, дать ей вздохнуть… Но я лишь сжал кулаки.

Предала. Родила от другого. Но видеть её такой…

Носилки резко поехали к «скорой». Дверцы распахнулись, её вкатили внутрь. Туда же, бережно, передали и девочку. Алёнку.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, движимый каким-то неосознанным порывом.

– Вы кто им? – резко спросил санитар, преграждая путь.

Я замер. Кто я? Бывший любовник? Обиженный дурак? Чужой человек.

– Никто, – выдавил я.

– Так, и ты тоже сюда давай, – вдруг вмешалась медсестра, указывая на меня. – У тебя всё лицо в крови, и сотрясение не исключено. Забирайся!

Меня почти втолкнули в салон. Я грузно рухнул на жёсткое сиденье. Прямо напротив, другая медсестра держала на коленях тот самый маленький комочек в розовой пижамке. Алёнку.

Машина тронулась, завывая сиреной. Девочка тихо плакала, всхлипывая и зажимая ручонками рот. Её глаза, огромные и испуганные, блуждали по салону и на секунду зацепились за меня. Те самые глаза. Её глаза.

Я не выдержал.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Алёна, – прошептала она всхлипывая.

Сердце упало куда-то в ботинки.

– Это… твоя мама? – снова спросил я, уже зная ответ, но отчаянно нуждаясь в его подтверждении. Или опровержении.

Девочка кивнула, и её лицо снова исказилось от готовых хлынуть слёз.

– Да… это мама…

– Эй, ты там вообще! – резко обернулась ко мне медсестра, прижимая к себе ребёнка. – Не видишь, девочка в шоке, плачет! Хватит вопросы задавать, не до тебя!

Она отвернулась, начала что-то шептать девочке на ухо, укачивать её. Вокруг Алёны засуетились, проверяя пульс, дыхание.

А я просто сидел и смотрел на неё. На эту маленькую девочку с синими глазами. И чувствовал, как по мне ползёт ледяная, всё сковывающая пустота. Пустота, в которой не осталось ни ненависти, ни обиды. Одно сплошное, оглушительное «почему?».

В приёмном отделении царил привычный для хаос – приглушённые голоса, скрип колёс каталок, запах антисептика, перебивающий едкий дым, въевшийся в мою одежду.

Алёну сразу же увесли по коридору. Я видел, как она обернулась, её испуганный взгляд скользнул по мне, прежде чем дверь закрылась.

Веронику внесли на носилках, и она скрылась за дверями реанимации. Меня же, самого целого из всей этой троицы, усадили на табуретку у поста медсестёр. Ко мне подошёл уставший врач-интер.

– Давайте посмотрим, что у вас с головой, богатырь, – его пальцы уверенно раздвинули волосы, коснулись раны. Я вздрогнул, но не от боли – от прикосновения к реальности. – Так… рассечение. Будем чистить и зашивать. Сотрясение, ясное дело. И дыхание хриплое вы этим дымом надышались знатно.

Процедура заняла время. Обезболивающий укол, холодный спирт, неприятное ощущение иглы, стягивающей кожу на лбу. Я покорно сидел, не дергаясь, и не издавая ни звука, глядя в белую стену перед собой и ничего не видя. Это царапина по сравнению с тем, что было, когда я служил.

В ушах стоял не вой сирены, а тихий, надрывный шёпот: «Это мама…»

Врач что-то говорил мне о покое, наблюдении, возможных головокружениях. Я кивал, автоматически засовывая в карман боёвки листок с рекомендациями. Мне сделали укол, выдали таблетки. Наконец, отпустили.

Я вышел из больницы. Вечер был пронзительно-холодным после адского жара. Воздух обжигал лёгкие. Я несколько минут просто стоял, уставившись перед собой на клумбу с шафранами.

«Езжай домой. Выспись. Завтра разберёшься», – голос разума звучал в голове устало и логично. Это было правильно. Разумно.

Надо вызвать такси. Позвонить начальнику оповестить что всё хорошо.

Но ноги не шли. Как будто меня что-то держало здесь.

Я не мог уехать. Не мог оставить это здесь. Вопросы, острые, как осколки, впивались в мозг, не давая дышать. Кто он? Где он? Почему она молчала? Знает ли что случилось? Приехал ли к ней сейчас? И этот ребёнок… этот ребёнок с её глазами…

Внутренний голос твердил, что я идиот, что лезу туда, куда меня не звали, что снова нарываюсь на боль. Но нытьё в груди, тупая, ноющая боль в сердце была сильнее, чем под свежей повязкой на лбу.

Сердце, чёрт возьми, не хотело слушать доводов разума. Оно понимало только одно – я должен знать. Должен убедиться, что с ними всё… что они…

Я закурил. Рука дрожала. Я снова был там, в том горящем доме, чувствовал её лёгкий вес на своих руках, видел её бледное лицо.

И понимал, что пока я не узнаю, что с ними, я никуда не уеду. Даже если мне придётся просидеть здесь до утра. Даже если это глупо. Даже если это больно.

Просто потому, что иначе я не успокоюсь.

Глава 3

Сигарета давно прогорела, оставив на пальцах едкий запах. Я швырнул окурок в урну и, не дав себе времени передумать, решительно направился к входу в приёмное отделение. Теперь, когда решение было принято, ноги несли меня твёрдо, несмотря на лёгкое головокружение.

За стойкой дежурной медсестры, заваленной бумагами, сидела женщина в возрасте, с усталым, но внимательным взглядом. Она подняла на меня глаза, оценивающе скользнув по моей закопчённой форме и свежей повязке на лбу.

– Вам чего, товарищ? – спросила она, не отрываясь от заполнения какого-то журнала.

– Я… я хочу узнать про женщину и девочку, которых только что привезли с пожара на Садовой, – голос мой звучал хрипло и неуверенно.

– Фамилия? – медсестра уже повернулась к компьютеру, готовая набрать запрос.

И тут меня будто окатило ледяной водой. Фамилия. Я замер. Я знал только одну её фамилию. Девичью. Назарова. Вероника Назарова. А ведь она наверняка вышла замуж. Носит фамилию того… того человека. Отца ребёнка. Сердце сжалось от едкой, жгучей боли.

– Назарова, – выдавил я, почти не надеясь на успех. – Вероника Назарова.

Медсестра что-то пробормотала себе под нос, застучала по клавишам. Прошла вечность. Она хмурилась, листая электронную картотеку.

– Она в реанимации. Состояние тяжёлое, отравление продуктами горения, ожоги дыхательных путей. Несколько дней точно будет там, пока не стабилизируется.

Сердце гулко стукнуло в груди от волнения. Реанимация. Так, успокоился, взял себя в руки. Главное жива и дышит. Восстановится.

– А… а девочка? – тихо спросил я. – Её дочка, Алёна? Как она?

Медсестра посмотрела на меня пристально, её взгляд стал изучающим.

– А вы кто будете? Родственник?

Голос разума кричал: «Скажи «нет» и уйди!»

– Я… отец, – ответил я и сам ошарашено замер, услышав свой голос.

Лицо медсестры смягчилось, в нём появилось сочувствие.

– Так вы за дочкой приехали? – спросила она уже гораздо мягче.

Я, всё ещё в шоке от собственной наглой лжи, просто кивнул.

– Документы при вас? Свидетельство о рождении? Без документов мы ребёнка не отдадим, сами понимаете.

Документы. Бля, документы же. Точно. Мозг лихорадочно соображал, но, видимо, удар балкой по голове не прошёл бесследно.

– Какие документы? – возмутился я. – Мы с пожара! Всё сгорело! У неё ничего нет! Я просто хочу знать, что с ней. Хотя бы пустите меня к ней, ей ведь страшно одной, она же маленькая!

Я говорил с жаром и видел, как строгое выражение лица медсестры тает. Она вздохнула, оглянулась по сторонам и махнула мне рукой.

– Ладно, идите за мной. Только тихо и ненадолго. И никому ни слова!

Она провела меня по длинному коридору, свернула в боковое крыло и открыла дверь в небольшую палату. В комнате стояли четыре кровати. На одной, под клетчатым одеялом, лежала Алёнка. Она не спала, а сидела, поджав коленки, и смотрела в стену широкими, испуганными глазами.

Увидев меня, она замерла на секунду. А потом она сорвалась с кровати и, подбежав, буквально вцепилась в мою ногу. Я поднял её на руки, она обвила мою шею тонкими ручками и прижавшись ко мне всем своим маленьким, дрожащим тельцем.

Я застыл, ошеломлённый. Мои руки, казалось, сами собой обняли её, прижали к себе. Я почувствовал, как она вся напряжена, как бьётся её крошечное сердце. Я наклонился к ней и прошептал, сам не понимая, откуда берутся эти слова:

– Алёнушка, всё хорошо. Я здесь.

Моя рука сама гладила её по волосам, как будто я знал как надо успокаивать детей. На самом деле я всегда держался от них подальше. Не знал, не умел и не практиковал. Истерики, психи, манипуляции слезами, вот что я видел у детей своих знакомых. Алёна была не такая. Не знаю, откуда я это взял. Как будто чувствовал, что эта девочка другая. У Вероники точно не может быть вредной дочери.

Алёна всхлипнула и прижалась ещё сильнее, словно искала во мне защиту от всего мира. И я, абсолютно сбитый с толку, стоял и не мог понять, почему этот чужой ребёнок, дитё неизвестного мужчины, так безоговорочно доверился мне, словно чувствуя что-то, чего не чувствовал и не понимал я сам.

Алена Назарова, 5 лет

Инстинктивно, почти не думая, я развернулся и вышел с ней в коридор, прижимая к себе этот маленький, тёплый комочек.

В полумраке тихого больничного коридора я сел на старый диванчик, приткнутый у стены. Усадил Алёну к себе на колени. Она не отпускала мою шею, а я не отпускал её, продолжая автоматически гладить её по спине, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её хрупкое тельце.

Из-за угла выглянула медсестра, которая привела меня. Увидев нас, она умилённо улыбнулась, сделала одобрительный жест рукой и скрылась, оставив нас наедине.

Тишину нарушало только мерное гудение какого-то прибора и гул ламп. Алёна, наконец, ослабила хватку, отодвинулась совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня. Её большие, всё ещё влажные от слёз глаза, казалось, впитывали каждую черту моего лица, освещённого тусклым светом люминесцентных ламп.

В них читался не просто испуг, а какая-то глубокая, недетская надежда.

– Папа… ты пришёл? Забрать меня? – произнесла она почти шёпотом.

Меня будто ударили током. Вся кровь отхлынула от лица, а потом снова прилила, заставив гореть щёки. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни звука.

В голове пронёсся вихрь мыслей, каждая безумнее предыдущей.

Она ошиблась? Она в шоке? Она не понимает, что говорит? У неё сотрясение? Она называет так любого?

Глава 4

Её слова повисли в воздухе, а потом она снова прижалась ко мне, зарывшись лицом в мою шею. Её шёпот был таким тихим, что я почувствовал его скорее кожей, чем услышал ушами:

– Ты только никому не говори, что я тебя так назвала… а то мама меня ругать будет.

Моё сердце сжалось в комок. Оно билось где-то в горле, тяжёлое и гулкое. Но прежде чем я успел что-то понять или почувствовать, она отстранилась, и в её глазах, огромных и синих, как омут, вспыхнул новый, взрослый и страшный страх.

– А мама?.. – голос её дрогнул. – Где мама? Она… она умерла?

Её подбородок задрожал, но она стиснула маленькие кулачки и смотрела на меня, не моргая, изо всех сил пытаясь удержать слёзы. В этой детской, отчаянной попытке быть сильной было что-то такое щемящее и беззащитное, что у меня в груди заныло.

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко и громко для больничного коридора. Я понизил голос, наклонившись к ней. – Нет, Алёна, нет. Мама не умерла. С ней всё хорошо. Просто она во взрослом отделении. Там, где лежат только взрослые. Ей нужно немного полечиться, а детям туда нельзя. Вот и всё.

Она смотрела на меня с недоверием, и в её взгляде читалась такая глубокая, не по-детски горькая мудрость, что мне стало не по себе.

– Ты врёшь, – тихо сказала она. – Взрослые всегда врут.

У меня сжались кулаки. Передо мной сидел не просто испуганный ребёнок. Сидел маленький, травмированный человек, который уже столкнулся с потерей и предательством мира взрослых и теперь ждал от него только худшего.

Я взял её за плечи, совсем чуть-чуть, чтобы она посмотрела на меня, и сделал своё лицо максимально серьёзным и твёрдым. Таким, каким оно бывало на службе, когда нужно было взять себя в руки и действовать.

– Слушай меня, Алёна, и запомни раз и навсегда, – сказал я, глядя прямо в её глаза. – Может, взрослые и врут. Но я – нет. Я никогда не вру. И если я сказал, что с твоей мамой всё хорошо, что она жива и просто лечится, – значит, так оно и есть. Поняла?

Она замерла, изучая моё лицо с недетской проницательностью, словно ища в нём малейшую фальшь. Искала и, кажется, не находила. Её собственное личико понемногу расслаблялось, напряжение уступало место усталости и, возможно, крошечной искорке доверия.

Она кивнула, совсем чуть-чуть.

– Поняла, – прошептала она и снова прильнула ко мне, на этот раз просто ища утешения, а не защиты от смерти. – А ты… ты останешься?

На этот не простой вопрос у меня был ответ. Остаться я точно не мог, так же как и забрать. я боялся расстроить её, боялся, что она расплачется. Но раз пообещал, надо было ответить правду.

– Сейчас – нет, – сказал я честно. – Сейчас мне придётся уйти, но завтра я вернусь.

Она грустно вздохнула, опустила голову, принимая мои слова.

Я сидел, покачивая её на руках, чувствуя, как её дыхание становится всё глубже и ровнее. Её маленькая ручка разжала хватку на моей куртке и безвольно упала.

Стресс, испуг, слёзы – всё это, наконец, отпустило её, и она погрузилась в исцеляющий сон. Её щека прижалась к моей груди, и в этот момент что-то в моей собственной душе болезненно сжалось. Когда-то я мечтал о вот такой дочке. Думал, вернусь после контракта, вернусь домой, Ника дождётся меня, а вышло, так что она не дождалась.

Мне моя мать рассказала, что Ника родила. А сама Ника ни строчки не написала и ни разу не позвонила.

Думал, ли я, что это предательство? Конечно.

Поэтому и пошёл добровольцем, когда началась мобилизация.

Я сидел, смотрел на милое личико девочки, которую ненавидел все пять лет её существования. А теперь даже боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкую идиллию. и не мог насмотреться на знакомые черты.

Из-за угла бесшумно выплыла медсестра. Она посмотрела на спящую Алёну, потом на меня, и её строгое лицо смягчилось.

– Ну всё, папа, – сказала она тихо, подходя ближе. – Хватит на сегодня. Ребёнку нужен покой, а вам – лечение. Идите домой, отоспитесь.

Мне так не хотелось отпускать Алёну. Оставлять эту маленькую, беззащитную девочку одну в этой холодной, чужой больнице. Казалось, если я её отпущу, связь порвётся и всё это окажется сном.

– Можно ещё немного? – тихо попросил я, и в моём голосе прозвучала несвойственная мне слабость.

– Нельзя, – её шёпот был твёрдым и неумолимым. – Правила есть правила. Вы и так тут дольше, чем полагается. Завтра придёте. С утра, с документами.

Она сделала ударение на последнем слове, и до меня, наконец, дошёл её намёк.

– Какие документы? – растерянно пробормотал я. – Я же говорил, всё сгорело…

Медсестра вздохнула, явно испытывая ко мне какую-то смесь сочувствия и раздражения.

– Ну, св-во о рождении на госуслугах, должно быть! Распечатайте! Там же она у вас, как дочь записана, я надеюсь? – она посмотрела на меня с немым вопросом, и мне показалось, что в её взгляде мелькнула тень подозрения.

Я молча кивнул.

– Ну вот и отлично, – она уже брала сонную Алёну с моих рук. Девочка хмыкнула во сне, но не проснулась. – Придёте завтра с бумажкой. Всё уладите. А сейчас – марш домой, самого себя подлечить. Вид у вас, будто вас самого через мясорубку прокрутили.

Она развернулась и понесла её обратно в палату. Я поднялся с дивана, и ноги вдруг стали ватными. Пустота, которую всего несколько минут назад заполняло тёплое, доверчивое тельце, теперь казалась бездонной.

Я не мог уйти, не попрощавшись. Не мог просто бросить её. Сделав несколько неуверенных шагов к двери палаты, я заглянул внутрь. Медсестра уже укладывала Алёну под одеяло. Та повернулась набок и что-то прошептала во сне.

– Спи, малая, – прошептал я тихонько, как будто она могла меня услышать. – Я вернусь завтра.

Развернулся и побрёл к выходу, пошатываясь от усталости и эмоциональной опустошённости. Её слова звенели в ушах: «…она у вас как дочь записана, я надеюсь?»

Холодный вечерний воздух снова ударил в лицо. Я остановился, прислонился лбом к холодному стеклу двери и закрыл глаза. Завтра. Завтра мне надо прийти сюда и либо солгать что-то ещё грандиозное, либо признаться во всём.

Может, поговорить с Алёниной бабушкой? – неожиданно озарила мысль. – Ника ведь вряд ли мне что-то расскажет. А её мать всегда относилась ко мне отрицательно, даже когда мы с Никой ещё просто дружили. Но может Мария…как же её, блин отчество забыл, хоть немного прояснит историю с рождением девочки.

Потмоу что мне не давали покоя слов Алёны. То, как она назвала меня папой. Как будто она точно это знала. Просто в голове не укладывалось, почему Ника запретила ей об этом говорить. Могла бы вообще тогда ребёнку не рассказывать. Но зачем-то сказала ей, что я её папа? Всё походило на какой-то сумбур. И мне хотелось разобраться.