Какая такая любовь

Андрей Остров

Какая такая любовь

Глава 1

Какая такая любовь

Бабка моя Мария, когда умирала, мужика попросила. Ненасытная была при жизни и при смерти. А как откажешь, если последнее желание? Привели деда какого-то под ручки из ее бывших деревенских ухажеров. Поёрзал вроде. Бабка сказала:

– Теперь и помирать можно…

Пожила, правда, еще немножко.

Папа погиб рано, я одна у мамы осталась. Парни вокруг меня хороводиться начали лет с двенадцати. Но я себя хранила до свадьбы, знала, что нельзя девушке. До пояса позволяла делать, что хошь. А ниже ни-ни.

Замуж вышла поздно. Все девки уже давно повыскакивали, сопли на мужнин кулак мотали, а я всё еще королевишной ходила. Мне подружки говорили: «Останешься в девках!» Забоялась я, правда. Двадцать четыре года уже, скоро из комсомола попрут, а мужа нет. Тут мой Коля и объявился. Постарше был, опытный. Сильно удивился, что я девушка еще.

Ровно через 9 месяцев после свадьбы родила ему дочку. Машей в честь бабушки назвали.

Поехали с ним вместе на лесозавод в Могочино работать. Рабочий поселок огромный был, сплошь вербованные мальчишки из ближних деревень. Кто успел в армии отслужить, кто повестки ждал, в институты не поступили, работать в колхозе за палочки не хотели, бежали куда глаза глядят. А тут вербовщики с рассказами: благоустроенное общежитие, клуб, пункт бытового обслуживания, магазин на Пристани…

На Пристани и познакомилась с Мишей. На Оби огромный плавмагазин стоял у дебаркатера*, хлебом торговал, растительным маслом, ирисками, вермишелью и водкой. Вино красное было, но никто не покупал – дорого. Я там любила гулять летом: ветер с реки, мошки меньше. Берег наш, где Чулым в Обь впадает, низкий, топкий, уже в мае поднимался гнус – света не видно. Марлечки прибивали к форточкам, дымокуры во дворах разжигали, только так и спасались. Наука нехитрая: бересту со щепочками в ведре зажигаешь, сверху сухую лепешку коровью или травы положишь. Дым густой, белый, пахучий, мошка в нём путается, отлетает.

Миша давно на меня поглядывал, а тут увидал на дебаркатере, отдал дружкам бутылку водки и булку хлеба, подошёл.

– Можно, – говорит, – угостить Вас вином?

Умный был, книжки читал. Выпили мы с ним бутылку вина, он целоваться полез, но я ж замужняя, а он теленок еще. Отправила дружков разнимать, которые уже водку допили, сама за Машкой в детский сад пошла.

Коля мой поздней осенью погиб на Нижнем складе. Срезал путь, бежал по мокрому бревну, поскользнулся и упал в ледяную воду, ударился со всего маху об скользкий хлыст. Пока бегали за багром, распихивали лес, тащили его на мокрые мостки, захлебнулся.

Погоревали, конечно, с Машкой той зимой. Ночи не спала, слушала, как поселковая пьянь за окном орет, стекла бьет, как вода из крана тоненькой струйкой течет: специально не закрывали в морозы, чтобы трубы в нашей дырявой засыпушке не перемерзли. Спасибо подружкам с конторы сплавного участка, прибегали, с Машкой помогали. Принесут бутылочку, выпьем. Весной начали на Пристань ходить, а там Миша с дружками. Пошли все вместе ко мне домой. Миша тогда и остался у меня. К нему же в общежитие не пойдешь.

Стал забегать с друзьями. Как аванс-получка, так у меня дом полная чаша. Подружки подтянулись. Стали ключи от засыпушки просить, чтобы любовь с парнями крутить. Я не жадная, давала, пока Машка в школу, а я на работе.

А потом кто-то из друзей Мишкиных пошел после наших посиделок к жене, которая от него ушла, окна в чужой хате побил, сказал матерное и парторг лесозавода Петунина созвала сход граждан. Народу в клуб набилось человек триста. Из райцентра наш оперуполномоченный приехал, капитан Гребень. Еще участковым у нас в Могочино начинал, красивый такой, глаза карие с искрами. Женат был. Я у его жены раз в пункте быта платье шила.

Гребня Петунина в президиум посадила, а сама давай выступать. Говорила, что мишин друг, конечно, хулиган, но и его можно понять. Ему его жена изменила и ушла. А настоящая аморальная обстановка сложилась у меня, значит, дома, где я спаиваю рабочих лесозавода, обираю их с получки, сдаю квартирку свою для любовных свиданий. Про Мишу помянула.

– Какая такая любовь, – говорит, – может быть у них? Ему 22 года, а ей 37. Это разврат один!

А все 300 человек сидят, слушают, поддакивают, хотя прекрасно знают, что эта сучка Петунина постоянно с директором нашего лесозавода куда-то в город на совещания уезжает и возвращаются оба под утро.

Потом капитан Гребень выступал. Говорил, что я мать и мне надо воспитывать дочь. Поэтому никаких мер ко мне он принимать не будет, если я возьмусь за ум. А вот покупателей добра, которое им пьяницы из дома несут, привлечет к уголовной ответственности, как скупщиков краденного, если они вещи не вернут. И всё смотрел на меня своими глазами-маслинами с искорками. Покаялась перед народом, сказала, что больше не повторится.

Потом мы с Мишей уехали с Могочино, да так и не поженились. Он ушел, на что я ему, такая дура.

Машка выросла и уехала. Осталась одна. Познакомилась с Димой. Он звал замуж, да я не пошла. Сильно молодой был. Теперь думаю, надо было. Но и Дима теперь немолод, семьей обзавелся, звонит иногда, как выпьет.

Господи, а зачем я бабку Марию-то на ночь глядя вспомнила?

*Дебаркадер – пристань у берега

Глава 2

Чужой ключ

Она жила в 13-ой квартире и была в ней какая-то чертовщина. Глаза меняли цвет, гулял рост, как будто она то надевала, то снимала невидимые миру каблуки. Валерка влюбился сразу, безоговорочно, позвал замуж и она вышла. Жить стал у неё, «примаком», как беззлобно шутила бабушка.

Как-то быстро родился сын, её глаза стали одинаковыми, а когда позвали на работу, не пошла, а побежала, благо офис был недалеко. Валерка стал нянчиться с сыном. Сначала приезжал к ней на работу с коляской, чтобы мать покормила грудью, но сын ворочал небесной голубизны глазами на незнакомую обстановку и торопливую мать, есть отказывался.

Ушли в автономное от материнского молока плавание. Часами гуляли по осеннему городу, нашли старый заросший парк, проторили в нем тропинки для коляски. Одна выводила на солнечную полянку над небольшой речкой. Сын мог спать часами, и Валерка приспособился дремать на земле подкладывая под себя куски пенополистирола, привезенные в коляске.

Она приходила с работы поздно, Валерка тогда садился за свою, благо заказчики жили в разных часовых поясах. Дни и ночи получались раздельные, совместная жизнь перестала быть синхронной. Кусочек любви, который обламывался иногда сбоку утра или вечера, стал крошечным, как подаяние. Валерка понял, что у нее кто-то есть.

Спросил напрямую и получил ответ. Собрал сумку и вышел вон из 13-ой квартиры. Развод был долгим, муторным. Делили сына. Валерке достались двухчасовые прогулки вне дома матери по вторникам и четвергам с издевательской формулировкой: «без права посещения жилища отца».

Однажды, полгода спустя, нашел в куртке ключ от её квартиры. Сначала думал выбросить, потом решил бросить в почтовый ящик. Приехал и зашел в знакомый до трещинок подъезд. Невыносимое желание тайком увидеть ее новую жизнь, кроватку сына, грызло его, билось в виски и щеки кровью. Сел в лифт с надписью «Кони, вперед!», надеясь, что поменяла замок. Она не поменяла.

Дверь щелкнула, закрываясь за ним. Было тихо, только журчал на кухне купленный со свадебных денег холодильник. В коридоре у двери стояли большие мужские ботинки. Чистые, нос к носу. «Когда я тебя научу!?» – вспомнил Валерка их споры. Решил не разуваться, вдруг придет кто-то, а он без обуви, босиком. Неудобно получится. Думать о таком обороте не хотелось, но именно он и заставлял колотиться сердце. Зачем он это делает? Чего хочет? Кто он? Вор? Незаконное проникновение – так это называется?

В ванной как половая тряпка лежала его любимая футболка, которую забыл в грязном белье, уходя. На кухонном, видавшем самые разные виды столе, стояла ваза с пионами. Валерка зачем-то понюхал их. Кто подарил, разве теперь спросишь? Пора было уходить, «но что-то его держало», заставляло длить эти волнующие минуты поиска себя в уже чужой для него жизни.

Он пошел осторожно, почти на цыпочках туда, где стояла кроватка сына. Взял его невесомую подушку, вдохнул родной, легкий запах светловолосой головы. Под подушкой обнаружился маленький грузовичок, подаренный Валеркой на последней прогулке. Благодарное чувство при мысли, что, засыпая, сын держит этот микротранспорт в ладошке, едва не заставило его задохнуться, как вдруг он услышал звук ключа, вставляемого в скважину.

Кто-то пытался войти в открытую дверь

Глава 3

Ни мира, ни войны

В первую же ночь Олег проснулся от грохота. Сначала подумал, сцепки железнодорожных вагонов. Гостиница при Велгородской филармонии, в которой жил, рядом с вокзалом. Звуки были похожи на те, что слышал в юности, когда университетское общежитие открытыми летом окнами выходило на пути ближайшей станции. Олег, в местной фонетике Алеэх, полежал в темноте, прислушался.

Нет. Не вагоны. Работала противовоздушная оборона. Звуки были далекие, поднебесные, но громкие, как будто кто-то огромный нестройно хлопал ладошками над мирно спящим городом. Так хлопали студенты, которых послали на концерт оркестра русских народных инструментов. Ладошки от восторга, что всё наконец закончилось, они складывали в «коробочку»: хлопок получался объемнее. Этих студентов Олег видел вчера вечером, когда вернулся поздно в гостиницу, где даже номера именовались гримерными. Услышал на пути к свой гримёрке давно не слышанные гусли и завернул на балкон концертного зала. В темноте балкона светились экраны смартфонов. Миловидная гуслярша на сцене перебирала струны древнего щипкового инструмента.