Белый мох: «Пробуждение Ржи» Сага. Книга 4

Натали Бурма

Белый мох: "Пробуждение Ржи" Сага. Книга 4

ПРОЛОГ

Боль стала точкой кристаллизации.

Глубоко под землёй, в пласте красной глины, пропитанном вековой ржавчиной и памятью о первом предательстве, дремал Голод. Не сознание, не дух в привычном смысле. Инстинкт. Базальное желание потреблять, окислять, превращать порядок в хаос, связь – в прах.

Его разбудили удары. Ритмичные, наглые, железные. Они били прямо в его сонную плоть, вскрывая её, впуская сверху потоки чуждого шума, вибраций страха и алчности. Каждый удар бура был каплей яда, но и каплей пищи. Голод проснулся и начал всасывать боль раненой земли, страх вымирающих духов, металлический привкус человеческой жадности. Он рос. Из инстинкта рождалось нечто вроде воли.

А потом – случился взрыв. Не физический. Звуковой. Крик. Крик такой чистой, отчаянной боли и связи, что он обжёг Голод, как кислотой. Это была не пища. Это было отрицание его самой сути.

И Голод впервые возненавидел. Слепой, безликой ненавистью раковой клетки к здоровой ткани.

Больше он не мог просто есть. Ему нужно было уничтожить источник крика. Для этого нужна была форма. Не эфирная, а плотная, способная давить, ломать, стирать. Он потянулся к материалу вокруг. Глина, податливая и пластичная, стала плотью. Камни, вывернутые взрывами, – костями. Ржавое железо, оставленное людьми, – зубами и когтями. Боль земли стала клеем. Страх – нервной системой.

Из язвы на теле мира, из самой глубокой скважины, начало медленно, неуклонно вытягиваться нечто. Бесформенная груда, обретающая очертания. Памятник всему, что отвергла жизнь. Антитеза связи. Воплощённое Разъединение.

Оно открыло свою первую, слепую «пасть» из воронки, исторгнув клуб чёрного пара. Первый вздох Голема. Первый шаг к тому, чтобы навсегда заглушить ненавистную Песню.

ГЛАВА 1. СТАНОВЛЕНИЕ ГОЛЕМА

Обратно через леса они не шли – они бежали. Лес вокруг менялся не по дням, а по часам. Сквозь зелёную симфонию жизни теперь отчётливо проступал гнусавый, металлический диссонанс. Воздух, ещё недавно пахнувший хвоей и землёй, приобрёл стойкий привкус окислившегося железа и чего-то кислого, будто гниющего плода.

Они видели следы. Не просто увядшие растения. На стволах старых берёз выступали ржавые подтёки, как будто деревья истекали металлической кровью. Земля на тропинках местами проседала, обнажая влажную, красно-бурую глину, которая пузырилась и шипела, выделяя едкий пар. Белого мха не было видно вовсе – лишь серый пепел на тех местах, где он должен был цвести.

Но хуже всего был звук. Вернее, его отсутствие. Лес погружался в странную, зловещую немоту. Птицы не пели. Звери не шуршали в подлеске. Даже ветер, пробираясь сквозь кроны, издавал не шелест, а сухой, ломкий скрежет, будто листья превратились в тонкое, хрупкое стекло.

Только Ржа звучала. Её присутствие ощущалось нарастающим гулом, исходящим из-под земли. Низким, вибрирующим, как работа гигантского механизма где-то в самых глубинных пластах. Иногда гул перерастал в яростный скрежет, и тогда земля под ногами содрогалась, а с деревьев дождём сыпались побуревшие, мёртвые листья.

Итал и Айка почти не разговаривали, берегли силы. Они двигались с предельной скоростью, на какую были способны, но их гнала вперёд не только цель. Их гнал ужас. Ужас того, что они могут опоздать. Что Древо-Сердца уже захвачено этой немотой, что нити Песни разорваны прежде, чем они успели собрать узел.

На второй день пути их нагнал Тедьы Кор.

Он появился перед ними внезапно, будто вырос из самого ствола старой лиственницы. Выглядел старик ужасно: его мохнатая шкурка была покрыта бурыми пятнами, одно белое ухо надорвано и слегка обвисло, а в глазах стояла такая усталость, что казалось, ещё немного – и он рассыплется в труху.

– Не… успеваете… – выдохнул он, опираясь на посох. Дышать ему было тяжело. – Она… ускоряется… Слышите?

Они и так слышали. Гул стал ближе, конкретнее. Теперь он шёл с востока, как раз с того направления, куда они держали путь.

– Что случилось? – хрипло спросил Итал. Его собственный голос был грубым и чужим после крика у реки.

– Старые духи… те, что спали в земле… – Тедьы Кор покачал головой. – Не смог разбудить… Они… слишком глубоко ушли в забвение… Или… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнул страх, – или Ржа добралась до них первой. Выпила последние воспоминания. Теперь она использует их силу. Их древнюю связь с породой. Она… лепит своё тело.

– Тело? – ахнула Айка.

– Голем, – проскрипел старик. – Из глины, из камня, из ржавого лома, что люди оставили в земле. Из самой боли земли. Она собирает себя вокруг ядра… вокруг самой глубокой скважины. Той, что копает твоя Гордеева. И ведёт его… ведёт сюда. К центру. К Древу.

Ледяная волна прокатилась по спине Итала. Он представлял это: слепое, голодное сознание, обретающее форму. Не просто дух, а физическое чудовище, способное крушить и давить.

– Мы должны бежать быстрее! – сказал он.

– Бежать? – Тедьы Кор горько усмехнулся. – Посмотри вокруг, юнец. Лес кончается.

Они поднялись на следующий холм, и картина, открывшаяся им, выбила почву из-под ног.

Впереди лежала широкая долина, в центре которой, как и указывала карта, стояло Древо-Сердце – исполинская лиственница, в три обхвата толщиной, её верхушка терялась в низких, грязно-жёлтых облаках. Но долина эта была не зелёным лугом, а жуткой, выжженной пустошью. Трава почернела и истлела. Цветы обратились в горстку серой пыли. Само Древо стояло, но его могучие ветви были голы, кора покрыта трещинами и теми же ржавыми подтёками. И вокруг него, на почтительном расстоянии, уже стояли фигуры.

С одной стороны, тяжёлые и неподвижные, как часть ландшафта, выстроились менквы. Их было не два, а, казалось, все, кто мог прийти с окрестных скал. Молчаливые, вооруженные дубинами из цельных стволов, они образовывали полукруг, обращённый лицом на восток.

С другой стороны, у самого подножия дерева, колыхалось, переливалось и журчало нечто, похожее на собравшуюся в одном месте реку. Мисы. Духи вод приняли свои самые текучие, опасные формы: колонны из бурлящей воды, сгустки тумана с блестящими внутри глазами-каплями, тени с длинными, холодными руками из струй. Они не были единым целым, но их совместное присутствие наполняло воздух влажным, давящим напряжением.

И повсюду, в тенях под остатками кустов, в шевелении воздуха, в лёгкой дрожи листьев на самом Древе, чувствовались лешие. Они не показывались явно, но их было много. Очень много. Они пришли, как и обещали, – невидимым частоколом, живой изгородью из страха и решимости.

Но все они – менквы, мисы, лешие – стояли, уставившись на восточный край долины. И туда же, как магнитом, потянулся взгляд Итала.

Там, где лес окончательно сходил на нет, земля вздыбилась. Не холмом – чем-то вроде гигантского, грязного волдыря. Из его вершины сочилась и стекала в долину густая, бурая жидкость. А вокруг этого места копошилось, росло и лепилось нечто.

Сначала это была просто груда – красной глины, обломков скал, прогнивших коряг и ломаного железа: обломков рельсов, ржавых бочек, зубьев от ковшей, принесённых, должно быть, со старой техники. Потом груда начала шевелиться. Части её слипались, сплавлялись друг с другом с отвратительным хлюпающим звуком. Из глины вылепились подобия мощных ног, из скал – торс и плечи. Железный лом вплёлся в конструкцию, как рёбра и шипы. Из центра массы, где должен был быть живот, зияла глубокая воронка, из которой непрерывно изливалась та самая бурая, едкая жижа – «кровь» голема.

Оно поднялось.

Ростом оно было с двух менквов, поставленных друг на друга. Форма – пародия на человеческую, сделанная ребёнком из грязи и хлама. Головы не было – лишь на месте лица зияла та же воронка, из которой сочилось и капало. Но было ощущение, что оно видит. Всё и сразу. Холодным, безразличным, всепожирающим взглядом самой пустоты.

Оно сделало первый шаг. Земля ахнула, проваливаясь под его тяжестью. Там, где ступала его глиняная ступня, трава мгновенно чернела и рассыпалась, а земля превращалась в липкую, ядовитую трясину.

Ржа обрела форму. Голод материализовался. И он шёл прямо к Древу-Сердцу, к последнему оплоту ещё живой Песни.

Стоя на холме, Итал, Айка и Тедьы Кор видели, как менквы внизу, в унисон, взяли свои дубины на изготовку. Как вода у ног мисов забурлила яростнее. Как тени леших сгустились, готовые к атаке.

Битва, которой не должно было быть, начиналась. Битва не на уничтожение, а на удержание. На то, чтобы это чудовище не дотронулось до последнего живого нерва земли, пока не соберутся все голоса.

Пока не найдётся дирижёр.

Итал обернулся к Тедьы Кору. Старик смотрел на него своими усталыми, мудрыми глазами.

– Ну что, юный нарушитель, – проскрипел он. – Кажется, пора петь.

ГЛАВА 2. СБОР У ДЕРЕВА

Спуск в долину был похож на вход в замерший кошмар. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пропитанным запахом ржавого металла, гнилой глины и чёрной, выжженной земли. Звуки приглушались этой мертвящей пеленой, и даже их собственные шаги по хрустящему, обугленному грунту отдавались глухо, будто под толстым ковром.

Менквы пропустили их сквозь свой строй без слов. Каменные великаны лишь склонили массивные головы – жест, в котором читалось и признание, и вопрос. Вы привели нас сюда. Что дальше?

Мисы, колыхавшиеся у самых корней Древа, расступились, пропуская к стволу. Вблизи дерево выглядело ещё страшнее. Его кора, некогда серебристо-коричневая и упругая, теперь была похожа на потрескавшуюся глину, обожжённую в печи. В трещинах сочилась не смола, а тёмный, густой сок, пахнущий прелыми листьями и тленом. Но дерево ещё стояло. И в самой его сердцевине, куда не добралась видимая порча, теплился слабый, почти неуловимый пульс – последний отголосок Песни.