Белый мох: «Холодные летописи» Сага. Книга 3

Натали Бурма

Белый мох: "Холодные летописи" Сага. Книга 3

ПРОЛОГ

В чертогах, где время текло не вперед, а вглубь, Страж по имени Нюм совершал свой бесконечный обход.

Его пальцы (если то, что он использовал, можно было назвать пальцами) скользили по стенам пещеры, читая летопись света. Здесь, в полосе лишайников, резвились духи-ветра до прихода людей. Там, в узоре из голубоватого мха, цвели поляны, которых не было уже тысячелетия. Каждый узор – застывшее мгновение, которое Чудь сберегла от тлена забвения.

Нюм был не просто стражем. Он был архивариусом Апокалипсиса. Его долг – хранить не красоту, а предупреждение. Самую страшную главу в летописи мира.

Он остановился у самого древнего свитка – темного пятна, где светящаяся органика была выжжена, оставив лишь призрачный, рваный контур. Контур ямы. Вокруг нее – беспорядочные, искаженные штрихи: деревья, падающие не от ветра, духи, распадающиеся на части, и бегущие, крошечные, испуганные фигурки его собственного народа.

Нюм не касался этого места. Он боялся, что даже прикосновение памяти оживит ту боль. Но сегодня пятно пульсировало. Слабо. Мерзко. Будто под пеплом веков снова тлел тот самый, невыносимый жар.

Из глубины чертогов донеслась волна – не звука, а ощущения. Холодного, металлического, голодного. Оно шло сверху. Сквозь толщу породы. Они снова копали.

Нюм отпрянул от стены. Его белесые, невидящие глаза уставились в потолок пещеры, будто пытаясь прожечь его взглядом. Больше не было времени для пассивной памяти. Предупреждение, которое они хранили, переставало быть прошлым. Оно становилось настоящим.

Он знал, что скоро в его тишину постучатся. Те, кто забыл. Им придется показать. Показать всё. Чтобы ужас прошлого стал их единственным шансом на будущее. Это была последняя служба Чуди миру, который когда-то предал их. И самая мучительная.

ГЛАВА 1. ПОДЗЕМНЫЙ МИР

Обратный путь из царства Чуди был не возвращением, а падением в реальность, резкой и болезненной. После безмолвного диалога у Чёрного озера, пронизанного чистой, ледяной ясностью, мир живых показался Италу шумным базаром, полным грязи и фальшивых красок. Каждый шелест листьев резал слух, каждый луч пробивавшегося сквозь тучи солнца казался навязчивым и грубым. Айка шла молча, сжав в кулаке тёмный камень с картой-инеем, её лицо было каменной маской, но по напряжённой линии плеч Итал видел – она перемалывала внутри те же тяжёлые образы.

Их ждал Тедьы Кор. Он сидел на том же замшелом валуне у границы Яг-Вёра, в позе бесконечного ожидания, и казалось, не шелохнулся с тех пор, как они ушли. Его белое, мохнатое ухо дёрнулось, когда они вышли из чащи.

– Ну? – проскрипел старик, не глядя на них. – Услышали вы стон памяти?

– Услышали, – хрипло ответил Итал. – И увидели.

Он опустился на корточки у ног старого лешего, не в силах держать в себе буравящую тяжесть. Слова вырывались скупо, обрывисто, как выплески горечи. Он рассказал о видениях – о первой жадности, о рыжем дыме-голоде, о гибели, об отчаянном рёве духов, о сияющей фигуре Зарни-Ань, о жребии и долгом, беззвучном спуске целого народа в каменное чрево.

Тедьы Кор слушал, не перебивая. Когда Итал замолчал, старик долго смотрел куда-то поверх деревьев, и в его мутных глазах стояла та же печаль, что и в глазах призрачного Нюма на пороге подземелья.

– Так, – наконец выдохнул он. – Значит, правда. Не сказка для пугливых. Они и вправду ушли, приняв вину на себя. – Он перевел взгляд на камень в руках Айки. – И это они дали?

Айка молча протянула камень. Тедьы Кор взял его своими корявыми пальцами, поднёс к самому лицу, словно нюхая, потом прикрыл глаза. На его морщинистых веках заплясали блики от светящегося узора.

– Карта связей, – прошелестел он. – Нити Песни. Умно. Они не могут указать дорогу ногам. Они указывают дорогу голосам. Видишь? – Он протянул камень обратно Италу. – Вот точка – Древо-Сердце. А вот нити, что к нему сходятся. Это не тропы через лес. Это… линии силы. Места, где голос того или иного народа звучит чище всего. Где менквы слышат песню камня. Где мисы сливаются с течением. Где лешие… – он ткнул пальцем в одну из тонких, зелёных линий, – где мы слышим шепот корней. Чтобы спеть вместе, нужно собраться не просто в одном месте. Нужно, чтобы каждый встал на свою, правильную ноту. На свою нить.

Итал вгляделся. Карта действительно оживала. Он видел теперь не просто схему, а звуковую карту мира. Вот здесь, у Камней-Братьев, нить гудела густым, низким басом. Вот здесь, у омута Шур-Ивыс, она переливалась, как струя. А вот тонкая, звенящая, почти оборванная нить уходила вглубь, под землю – Чудь.

– Но как заставить всех встать на эти места? – спросила Айка. – Менквы выйдут, только если их камни запоют. Мисы дали течение, но придут ли они сами? Леший… – она не договорила, но её взгляд был красноречив.

– Лешие боятся, – честно сказал Тедьы Кор. – А кто не боится – глупы, как пни. Совет выберет изоляцию. Пока беда не придет к каждому порогу в отдельности. Тогда будет поздно. – Он поднялся с валуна, его кости затрещали. – Значит, план такой. Вам двоим нужно стать не посланниками, а… камертонами. Каждому для своего народа. Ты, шаманка, должна заставить камни запеть. Хоть на минуту. Чтобы менквы услышали и пошли за тобой. А ты, леший… – он посмотрел на Итала, и в его взгляде была толика жалости, – тебе придётся стать голосом, который услышат все лешие. Даже старейшины. Тебе придётся спеть так, чтобы твой страх и твоя боль стали сильнее их страха. Чтобы они поняли: тишина и изоляция – это смерть. Это и есть твоя нота.

Итал почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Сделать так, чтобы его услышала целая чаща – это одно. Заставить услышать весь народ леших, рассеянных по бескрайним лесам, гордых и замкнутых… Это казалось невозможным.

– А ты? – снова спросила Айка, и в её голосе прозвучал вызов.

– Я? – Тедьы Кор усмехнулся, обнажив дёсны, похожие на старый трутовик. – Я пойду будить кое-кого ещё. Есть такие, кто спит ещё крепче, чем Чудь. Кто помнит больше, но и забыл больше. Духи древних рощ, что стали частью почвы. Они не говорят. Но если их разбудить… их сон – это тоже часть Песни. Очень глухая, басовая часть. Без неё гармония будет хрупкой. – Он махнул посохом. – Идите. У вас своя дорога. У меня – своя. Встретимся у Древа-Сердца. Если, конечно, Ржа не перехватит нас по дороге.

Он не стал прощаться. Просто развернулся и заковылял в самую чащу Яг-Вёра, туда, где даже воздух казался спящим. Они смотрели ему вслед, пока его сгорбленная фигура не растворилась в зелёном полумраке.

– Камертон, – повторил Итал слово, которое казалось ему чужеродным и тяжёлым.

– Начинать нужно с самого трудного, – сказала Айка. – С менквов. Если я не смогу разбудить камни, всё бессмысленно. Идём обратно к Камням-Братьям.

Они пошли. На этот раз без провожатого, без хихикающего Ортика где-то на фланге. Только они двое, камень-карта в котомке Айки и невыносимая тяжесть ответственности на плечах.

А на окраине леса, у буровой, Светлана Гордеева стояла перед начальством, приехавшим на внедорожнике. На столе лежали свежие пробы.

– Перспективы фантастические, – говорил ей лысый человек в очках, тыча пальцем в графики. – Глубина залегания, состав… Гордеева, вы сидите на золотой жиле! Нужно расширять фронт работ. Новую технику завезём через неделю.

Гордеева смотрела не на графики, а в окно палатки, на темнеющий лес. Вечером, когда стихал грохот, ей всё чаще чудилось, что оттуда, из чащи, доносится какой-то звук. Не шелест. Не вой ветра. Что-то… звенящее. И печальное.

– Местные говорят, место гиблое, – буркнула она, сама не веря, что говорит такое. – Легенды какие-то…

– Легенды? – начальник фыркнул. – Вы геолог или этнограф? Работайте, Гордеева. Или найдём того, кто будет.

Он уехал. Гордеева осталась одна, глядя на лес, который теперь казался ей не просто скоплением деревьев, а огромным, молчаливым, обиженным существом. В земле под её ногами, на глубине, куда ушла новая скважина, что-то слабо, но отчётливо пошевелилось. Будто повернулось на бок, найдя более удобную позу для пробуждения.

ГЛАВА 2. КАМЕНЬ РАЗДОРА

Камни-Братья встретили их молчанием. Но это была уже иная тишина – не спокойная уверенность стражи, а тяжёлое, гнетущее ожидание. Два менква, сторожившие долину, сидели на своих местах, но их позы были напряжены, словно валуны, готовые сорваться в обвал. Воздух пах не только пылью и хвоей, но и едва уловимым, сладковатым запахом тлена, пробивающимся сквозь трещины в скалах.