Белый мох: «Увядание» Сага. Книга 1

Натали Бурма

Белый мох: "Увядание" Сага. Книга 1

ПРОЛОГ

Тишина здесь была не мертвой, а зрячей.

Она висела в подземных чертогах густым, бархатным мраком, пронизанным лишь слабым свечением лишайников. Они росли на сводах пещер причудливыми узорами, и если смотреть на них долго – целую вечность, а здесь все смотрели долго – то узоры начинали двигаться. Перетекать. Рассказывать.

Так Чудь белоглазая читала летописи мира.

Они не спали. Они помнили. Это было их служением, их искуплением и их крестом. Они ушли под камень, под корни древних гор, когда пришла Беда, чтобы хранить самое важное: память о том, что было до. О том, как все пошло не так.

В одной из бесчисленных пещер, где светящиеся мхи складывались в картину цветущего леса, стоял страж. Он был похож на изваяние из пепла и тумана, лишь огромные, бледные, словно лишенные радужки глаза мерцали в полутьме. Его звали Нюм, что значило «Тишина после слова».

Нюм смотрел на пейзаж из света. Там, в памяти лишайников, пел лес. Не метафорически – он буквально звучал многослойным, живым гудением: бас менквов, вросших в скалы; переливчатые трели речных мисов; шелестящий хор леших; даже насмешливый щелчок где-то на окраине – Ортик, уже тогда пакостник. А над всем этим, в каждой капле росы, в каждом дуновении ветра, мерцала Песня Мест. Единый, пульсирующий ритм земли.

И была в той песне особая нота – чистая, высокая, как звездный свет, опустившийся на мох. Белый мох. Тедьы Мус. Он рос там, где сердцебиение мира было сильнее всего: у истоков ключей, под сенью камней-великанов, в корнях деревьев-праматерей. Его серебристое сияние было видимым эхом Песни. Он был гармонией, воплощенной в растении.

Нюм провел пальцем – точнее, подобием пальца, сгустком холодного воздуха – по изображению. Картина дрогнула, сменилась. Теперь на стене пещеры светились другие узоры: люди. Не сегодняшние, с железными зверями, а древние, в кожаных одеждах, с глазами, полными того же любопытства и того же страха. Они нашли блестящий камень в ручье. «Красивый», – восхитился первый. «Твёрдый», – проверил второй, ударив по нему другим камнем. «Наш», – заключили они хором, и в этом слове впервые прозвучала непоколебимая уверенность.

И начали копать.

Лишайники, словно раскаленные, вспыхнули красным. Нюм отшатнулся, хотя знал, что будет дальше. Знать и видеть – было разным.

Они вырыли глубокую яму. Из ямы пошла ржавая вода. Сначала чуть-чуть. Потом больше. Она не была просто водой. Она была голодом. Забвением. Она пожирала зеленый цвет, заставляла деревья скрипеть на непонятный лад, делала зверей злыми, а духов – слабыми. Это проснулась Она. Спящая Ржа. Дух разложения, что дремал в глубоких пластах, там, где залегала красная глина и железная руда. Ее разбудил стук каменных молотов. Ее накормила жадность.

На стенах замелькали картины хаоса: гибнущие леса, безумные менквы, плачущие мисы, лешие, превращающиеся в пыль. Белый мох гас, один участок за другим, как угольки под пеплом.

Предки нынешних духов – не мудрые, а отчаявшиеся – собрались у Древа-Сердца. Их вожди кричали, обвиняли друг друга. Песня Мест рвалась, искажалась, тонула в грохоте рушащегося мира.

Тогда пришла Она. Зарни-Ань. Явилась не в облике бабы, а как само сияние, исходящее из-под корней великой лиственницы. Ее голос был шелестом всех листьев сразу. Она дала им обряд. Обряд соединения. Ценой великой жертвы – ухода целого народа под землю, чтобы стеречь сон Ржи и помнить о грехе – им удалось усыпить голодную тварь. Границы между народами духов стали жестче, договоры – строже. Мир зажил, но шрамы остались. А Чудь ушла в холод и тишину, обреченная на вечное бдение.

Картина погасла. Нюм стоял в темноте, и лишь его белесые глаза светились.

Внезапно, где-то в далеком, верхнем мире, в заповедной чаще Яг-Вёр, которую стерег старый леший с белым ухом, оторвалась от камня и рассыпалась в серый прах одна-единственная, древнейшая нить Белого мха.

Тишина в пещере Нюма вздрогнула. Не звуком, а смыслом. Она пропиталась холодным, металлическим привкусом, знакомым до боли.

На противоположной стене, где светился мирный лес, лишайники сами собой, без всякого прикосновения, начали складываться в новый узор. Тягучий, бурый, похожий на застывшую кровь. Узор ржавчины.

Нюм медленно поднял голову. Его беззвучный голос, голос мысли, прошелестел в сознании всех, кто бдел в чертогах памяти:

«Она снова шевелится. Они снова роют».

А далеко-далеко наверху, в мире света и воздуха, первый лист на березе у высохшего ключа беззвучно свернулся в трубочку и почернел, как от невидимого огня.

ГЛАВА 1. ЧАЩА ИТАЛА

Уль-Вёр не был самым большим, самым древним или самым славным лесом в округе. Он был просто домом. Домом с запахом влажной хвои и прелых листьев, с шумом кедровки в кронах и невидимыми тропами, известными только кабанам да ему, Италу.

Итал был лешим, и это значило, что он был Уль-Вёром. Не метафорически. Каждый корень, дрожащий под напором крота, каждый комок земли, перевернутый кабаном, каждое дупло, где спала летучая мышь, – было частью его собственного, растянутого на десятки верст тела. Он чувствовал это кожей, которой у него, в общем-то, не было в привычном понимании. Он был сгустком лесного дыхания: запаха грибов после дождя, шелеста осины, прохлады предрассветного тумана. Мог при желании сгуститься в форму – молодого парня с глазами цвета мха и волосами, спутанными, как корневище, в одежде из бересты и шкурки молодого лося. Но предпочитал оставаться духом, нервами своей чащи.

И поэтому он почувствовал неладное первым.

Сначала это было похоже на лёгкий зуд. Где-то на западной окраине, у старой ели с дуплом-берлогой. Дупло опустело. Медведица, проспавшая тут три зимы, вдруг посреди лета поднялась и ушла, уводя медвежонка, не оглянувшись. Итал проследил за ней взором ветра, почувствовал её беспокойство, липкое и чужеродное, как смола на крыле птицы.

Потом замолчал ключ. Не пересох – вода сочилась, но она была… немой. Итал подошел, приняв облик, опустил ладонь в струю. Раньше ключ звенел ему в кровь чистой, ледяной нотой. Теперь – ничего. Тишина. Вода была просто водой. Дух-мис ключа, вечно ворчливый старичок в облике из мокрых камней и пены, словно растаял. От него осталось лишь смутное, тоскливое эхо на дне омутка.

Но самое страшное Итал увидел у Подножного Камня – валуна, поросшего седым лишайником и мягким, пушистым ковром. Ковром из Белого мха.

Тедьы Мус мерцал тускло, будто луна сквозь густые облака. Его серебристые кончики, всегда упругие и холодные, поникли. В самом центре пятна проступала жёлто-бурая плесень, похожая на ржавчину. Итал прикоснулся. Мох рассыпался под пальцами в сухую, безжизненную труху. В месте, где он веками черпал силу, зияла дыра. Не физическая – духовная. Как вырванный клок из собственного естества.

Итал отшатнулся. Тревога, бывшая до этого фоновым зудом, сжалась в ледяной комок в том месте, где у людей сердце.

– Ортик, – прошипел он в пустоту леса. – Это твоих рук дело? Покажись!

Шевельнулись папоротники, с ветки сорвалась и упала ему на плечо шишка. Где-то в глубине чащи прозвучал короткий, скрипучий смешок, больше похожий на треск ломающейся ветки. Потом воцарилась тишина. Но не зрячая, как у Чуди, а пустая, настороженная. Чаща замерла в ожидании.

Итал понял: это не проказа духа-оборотня. Ортик мог сбить с тропы, напугать, украсть посох – но он не мог убить мох. Это было выше его сил. Это было… извне.

Мысль о «извне» заставила его содрогнуться. Законы, вбитые старейшинами, звучали в нём набатом: «Наш мир – лес. Мир людей – иной. Граница есть. Переступать – гибель. Любопытствовать – безумие». Он всегда считал эти правила пережитком, скучной осторожностью древних, которые боялись собственной тени. Сейчас, глядя на умирающий мох, он впервые задумался, не была ли их осторожность мудростью.

Но он был молод. И его дар – редкий, почти забытый дар понимания – горел в нём костром. Он не просто чувствовал лес. Он слышал его. Всех. От рева медведя до невесомого шепота муравьиной царицы, от скрипа сосны до жалобного писка зайчонка в брюхе рыси. Сейчас хор его чащи звучал фальшиво. В нём появились ноты страха, боли, непонятной злобы.