По дороге из снега и камня

Глим кивнул, устроился поудобнее и снова прикрыл глаза. А Матвей шёл, вдыхая морозный воздух и чувствуя, как постепенно подбирается усталость. Найденная тетрадь тревожила. «Надо идти. Просто посмотреть, проверить. Послушать тишину». Лесник усмехнулся. Вот и отправились старый да странный посмотреть да послушать.

Они даже не подозревали, какие испытания их ждут. Просто шли и шли, и день уже клонился к вечеру.

Глава 4. Загадочный ключ

Они шли и шли, и день уже клонился к вечеру, пора было подумать о ночлеге.

Лесничий понимал, что скоро совсем стемнеет, и потому чуть прибавил шагу.

– Скоро придём, – сказал он Глиму. – Неподалёку, у ельника, охотничий домик. Остановимся на ночлег. Дрова там обычно есть. По осени сюда двое охотников направлялись, по пути ко мне заглядывали. Так я просил оставить пару поленьев – на случай, если кто забредёт.

Глим, к этому времени окончательно проснувшийся, молча глазел по сторонам. Поездка на санках по морозному лесу его утомила, а скорая остановка, похоже, обрадовала, потому что голос прозвучал бодро:

– Ты много таких домиков по лесу понастроил?

– Не я строил. Охотники. Их несколько в лесу, таких домиков. Но я за всеми в меру сил слежу: крышу подлатать, дров запасти. Вдруг да кому-то понадобится.

По пологому склону лыжи скользили легко, почти без усилий. Вскоре показался домик – небольшой, сложенный из потемневших брёвен, над двускатной крышей торчала небольшая труба. Домик стоял у овражка, по дну которого летом журчал ручей – он брал начало у родника на склоне и плавно сбегал по камешкам. Но сейчас, зимой, спавшего подо льдом и снегом ручейка было не слыхать.

Матвей остановился, снял лыжи и шагнул к крыльцу. Глим уже выбрался из санок и топал следом, держа под мышкой плед. Дверь открылась со скрипом – негромким, ворчливым: кря-ак. Внутри было так же холодно, как и снаружи, застоявшийся воздух пах старыми тряпками и сырым деревом.

Гоблин огляделся: одна комната с печкой-буржуйкой, нарами, застланными старой дерюгой, грубым столом и парой табуреток. Да ещё на стене полка с чайником, мисками и даже банкой с солью.

– Неуютно, – подвёл итог Глим, снимая шапку и тряся с неё снег.

– Уют – дело привычки, – отозвался лесничий, ставя рюкзак на стол. – Гречку сварим, чай вскипятим – и будет тебе уют.

Матвей быстро растопил печку, а Глим, усевшись на табуретке поближе к теплу, наблюдал, как его спутник хозяйничает.

Ужин был простой: гречневая каша с салом и хлеб. К чаю в самый раз пришлись прихваченные из дома зефирки. Ели молча, усталость сказывалась.

Когда со стола было убрано, Матвей вспомнил, что оставил за дверью санки и лыжи. Ночью могло навалить снега, так что лучше занести внутрь. Лесничий накинул тулуп и вышел.

На улице стояла плотная зимняя тишина. Матвей нагнулся, взял лыжи, подхватил санки, собираясь зайти в дом. Но, уже повернувшись к двери, он вдруг остановился – было слишком тихо. Тишина была не обычная ночная, а какая-то густая, ровная, словно вата в ушах.

Лесничий замер, держа лыжи подмышкой, и сквозь эту глухоту услышал три звука. Сначала скрип старой сосны, медленный, протяжный – словно дерево меняло позу. Затем – стук собственного сердца, шедший изнутри, громкий и отчётливый в этой напряжённой тишине. А потом – странный, почти неуловимый гул, будто что-то большое и грозное приближается, а откуда – не разобрать.

Этого хватило, чтобы Матвей насторожился, прислушался уже по-настоящему, без этой странной «ваты» в ушах. Он постоял так, не обращая внимания на холод, но гул не повторился. Потом занёс лыжи и санки в дом.

Внутри его тоже встретила тишина. Другая, уютная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Глим уже спал на нижних нарах, укутавшись в плед. Матвей погасил свечу, улёгся на верхних. Уснул он почти мгновенно, и пришёл сон – беспокойный, обрывочный.

Ему снилось, что он сидит перед камином в своём доме, но вместо огня там пляшет наряженная ёлка. На стене над камином проступал и расплывался угольный рисунок Гиблого урочища. Вдруг сундук Фёдора Степановича, тот небольшой, с чердака, пролетел через комнату. Из него выпал Павел Николаевич в треуголке и с чёрной повязкой на глазу. На плече директора школы сидел попугай с изумрудными перьями и, вращая бусинами-глазами, истошно орал: «Матвею нужен ключ! Нужно делать ключ! Ключ! Ключ!»

Лесничий проснулся от собственного всхлипа. За окном было темно. Печка уже потухла. Снизу донёсся сонный голос:

– Ключ? Какой ещё ключ?

Глим сидел на нарах, настороженно шевеля ушами.

– Приснилось, – хрипло сказал Матвей, спускаясь.

– Значит, не просто так, – уверенно заявил гоблин, выслушав подробности из сна. – Раз кричали там про ключ – надо делать. А из чего… Это надо подумать.

Они осмотрели домик. Нашли ржавый гвоздь, обломок карандаша, пуговицу от ватника, клубок затвердевшей смолы. Ничто не казалось подходящим. Глим, копаясь в углу, вдруг начал нараспев бормотать:

«Не из железа, не из кости,

Ключ от двери в зябкой мощи.

Сплети его из зимних грёз,

Из серебристости волос…»

Матвей остановился. «Серебристость волос» была на воротнике его овчинного тулупа. Подошёл, потрогал, выдернул длинную шерстинку. Потом нашёл на полке оставленный кем-то моток крепких серых ниток. У стола при свете свечи начал сплетать. Нить – основа, волосок – уток. Пальцы, привыкшие чинить капканы и вязать узлы, двигались медленно, старательно. Получалась странная плоская плетёнка, похожая на миниатюрный лапоть или сплющенное гнездо.

В процессе в голове всплывали воспоминания: вот маленькая Светлана плетёт из травинок браслет; вот его Машенька вяжет игрушку для внучки… И ему казалось, будто он мастерит что-то очень важное.

– Готово, – сказал лесничий, положив плетёнку на стол.

– Не совсем, – покачал головой Глим. – Надо призвать его силу. Как он должен работать?

Матвей пожал плечами, потом накрыл артефакт широкими ладонями, сосредоточился. «Ключ… ключ…» Но ничего не произошло. А когда он убрал руки, плетёнка бесшумно рассыпалась на нитку и отдельно лежащую шерстинку.

Глим нахмурил свой морщинистый лоб.

– Волос не тот. Это шерсть зверя. Думаю, нужен твой. Живой. И его надо порвать.

– Мой? – Матвей провёл рукой по бороде. – Зачем его рвать? Я же тебе не Хоттабыч! Ты меня ещё заставь его заклинание сказать – «Трах-тибидох!»

Глим хихикнул, а потом серьёзно посмотрел на лесничего.

– А скажи. Лишним точно не будет.

Матвей вздохнул, выбрал из бороды один длинный седой волос. Потянул, дёрнул – больно. Разорвал его пополам. Снова взял нитку, сплёл новую основу, а обрывки своего волоса вплёл крест-накрест. Работа шла тише, вдумчивее. Когда он закончил, на столе лежал круглый плетёный амулет из серой нити, в центре которого серебрилась стрелка из светлого волоса.

Лесничий накрыл его ладонями, и в голове само собой сложилось: «Акоэ паредрон. Эйс акоэн». Он не произнёс это вслух, только подумал. Мягкое тепло побежало из центра ладоней, медальон под ними дрогнул. Матвей прижал его к столу плотнее, и мир обрушился звуками. Лесничий услышал всё: скрип снега под лапкой пробегающей лесной мыши, шелест инея, осыпающегося с еловой ветки за полкилометра отсюда, мерное дыхание спящего под снегом муравейника, журчание подземных родников. Настоящую симфонию живого леса. И на этом фоне, с той стороны, куда они с Глимом направлялись, на низкой, зловещей ноте нарастал гул. Глухой, давящий, будто тяжёлый камень катился по дну глубокого оврага. Гул Гиблого урочища.

Матвей убрал ладони, и звуки стихли. Амулет-ключ лежал безмолвно, только стрелка по-прежнему слегка поблёскивала.

– Получилось, – прошептал Глим.

– Получилось. – Лесничий кивнул, осторожно беря артефакт. Он был тёплым.

– Я тоже всё слышал, что и ты, – сказал гоблин, глядя в заиндевевшее окно. – Мы не посмотреть идём. И не послушать тишину. Мы идём узнать, что же в ней воет.