Играй при любом раскладе

Джоан Дидион

Играй при любом раскладе

Джону посвящается

© Didion Dunne Literary Trust, 1970, 1998

© Л. Матуа, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Мэрайя

Почему Яго злодей? Этим вопросом задаются многие. Но не я.

Еще один пример – он пришел мне на ум, потому что сегодня утром миссис Берштейн увидела на грядке с артишоками гремучую змею и все никак не может успокоиться: я никогда не спрашиваю о змеях. Почему в садах Шалимар водятся крайты? Почему коралловой змее для выживания требуются две железы, вырабатывающие нейротоксины, а королевской змее, столь похожей по окрасу, – ни одной? Где тут дарвиновская логика?

Кто‐то, может, и задается этими вопросами. А я не задаюсь – теперь уже нет. Вспоминается случай, о котором не так давно писала лос-анджелесская газета “Геральд экзаминер”: двое туристов, молодожены из Детройта, были найдены мертвыми в своей туристической палатке близ Бока-Ратона, а в термоодеяле лежала, свернувшись, коралловая змея.

Почему? Если вы не готовы углубиться в детали, удовлетворительного ответа на подобные вопросы не найти.

Да просто потому что. Я такая, какая есть. Искать причины бессмысленно.

Но так как именно поиском причин тут и занимаются, мне все продолжают задавать вопросы. Мэрайя, да или нет: я вижу член в этой черной кляксе. Мэрайя, да или нет: очень многие совершают предосудительные сексуальные действия; я считаю свои грехи непростительными; я разочаровалась в любви. Как мне ответить? Что из этого подходит? “Ничего не подходит”, – пишу я магнитным карандашом. “Так, а какой ответ подходит?” – спрашивают меня позже, как будто ответ “Ничего” – двусмысленный, открытый для интерпретаций, как нерасшифрованный фрагмент исландской руны. “Есть только конкретные факты”, – говорю я, пытаясь играть по правилам. Конкретные факты, конкретные события, которые произошли. (Зачем вообще я это делаю, спросите вы. Ради Кейт. Я тут играю ради нее. Картер упрятал ее туда, а я должна ее вытащить.) Они будут искажать факты, находить какие‐то связи, домысливать мотивы, которых нет, но, как я и говорила, это их работа.

Поэтому мне предложили изложить факты, а факты таковы: меня зовут Мэрайя Уайет. Некоторые тут зовут меня миссис Лэнг, но я так никогда не представляюсь. Тридцать один год. Была замужем. Разведена. Есть дочь, ей четыре года. (Но о Кейт я здесь ни с кем не говорю. Она сейчас там, где ей подключают электроды к голове и втыкают иглы в спину в попытках понять, что с ней не так. Еще один вопрос наподобие “почему у коралловой змеи две железы с нейротоксинами?” У Кейт мягкий пушок на спине и нарушение работы головного мозга. Кейт есть Кейт. Картер не помнит о пушкé на ее спине, иначе он бы не позволил втыкать в нее иглы.) От матери мне досталась внешность и хроническая мигрень. От отца – оптимизм, который не покидал меня до недавнего времени.

Подробности: я родилась в Рино, штат Невада, через девять лет переехала в городок Силвер-Уэллс, штат Невада, население тогда – двадцать восемь человек, сейчас – ноль. Переехали мы, потому что отец, проиграв дом в Рино, вдруг вспомнил, что владеет всем городком Силвер-Уэллс. Он то ли купил его, то ли выиграл, а может, получил в наследство от деда – я точно не помню, а вам это и не важно. Было много всякого, что мы теряли так же легко, как приобретали: скотоводческое ранчо без скота, горнолыжный курорт, взятый в ипотеку, мотель, который выгодно расположился бы на съезде с автострады, если бы эту самую автостраду построили. Меня воспитали с убеждением: карта, которая придет, будет лучше сброшенной. Больше я в это не верю, просто рассказываю, как все было. В Силвер-Уэллсе было триста акров мескитовой рощи, несколько домов, заправка, цинковый рудник, железная дорога и сувенирная лавка, а позже, когда мой отец и его партнер Бенни Остин решили, что Силвер-Уэллс – это природная достопримечательность, там появились поле для мини-гольфа, музей рептилий и ресторан с игровыми автоматами и двумя покерными столами. Автоматы денег не приносили, потому что играла в них только Полетт, и играла она мелочью из кассы. Она была управляющей и, как я сейчас уже понимаю, спала с отцом, а иногда разрешала мне понарошку поработать кассиром после школы. Именно “понарошку”, потому что посетителей не было. Так получилось, что автостраду, на которую рассчитывал отец, так и не построили, деньги кончились, мать заболела, а Бенни Остин вернулся в Вегас – пару лет назад я столкнулась с ним во “Фламинго”.

– Знаешь, в чем беда твоего отца – он опережал время лет на двадцать, – сказал мне в тот вечер Бенни. – Туристический город-призрак, мини-гольф, игровые автоматы, сейчас все это актуально! Гарри Уайет мог бы стать Рокфеллером Силвер-Уэллса!

– Нет уже никакого Силвер-Уэллса, – сказала я. – На этом месте сейчас ракетный полигон.

– Я говорю о том, как было тогда, Мэрайя. В прошлом.

Бенни заказал коктейль “Куба либре” (никогда не видела, чтобы его заказывал кто‐то кроме отца, матери и Бенни Остина), а я отдала ему свои фишки, ушла в дамскую комнату, а обратно так и не вернулась. Я оправдывала свой побег нежеланием представлять Бенни своего спутника – мужчину, который играл в баккара за отдельным столом и ставил деньги пачками, – но сбежала я не только поэтому. Скажу прямо: не нравятся мне эти рассуждения о прошлом.

Они ни к чему не приводят. Бенни Остин, за окном 120 градусов жары[1], моя мать сидит в пустом ресторане и просматривает журналы в поисках розыгрышей путевок, в которых мы можем поучаствовать (“Вайкики”, “Париж, Франция”, “Римские каникулы” – скука матери отравляла нашу жизнь, как нервно-паралитический газ: “Самолет унесет меня за океан, и увижу джунгли я сквозь туман”, – всерьез намереваясь так и сделать, напевала она себе под нос песню Джо Стаффорд); мы втроем едем в Вегас на пикапе, потом ясной ночью возвращаемся домой – сто миль туда и сто миль обратно, на дороге ни души, только змеи, извивающиеся на теплом асфальте, у мамы увядшая гардения в темных волосах, отец с припрятанной бутылкой виски под сиденьем безостановочно говорит о своих планах, они у него были всегда, а я никогда в жизни не строила планов, от них нет никакого толку, в итоге ничего не складывается.

Какой, например, был толк от Нью-Йорка? Восемнадцатилетняя девушка из Силвер-Уэллса, штат Невада, оканчивает среднюю школу в Тонопе и отправляется в Нью-Йорк учиться актерскому мастерству – как вам такое? Мама считала, что мне нужно стать актрисой, и все время подстригала мне челку, как у Маргарет Саллаван, а папа сказал не трусить, потому что, если кое‐какие его сделки пойдут по плану, они с мамой будут то и дело летать между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, ну я и решилась на переезд. Но, как оказалось, предпоследний раз в жизни я видела маму в аэропорту Вегаса, попивающей “Куба либре”, вот так вот. Все проходит. Я очень стараюсь не думать о том, что все проходит. Я наблюдаю за колибри, гадаю по “Книге перемен”, подбрасывая монетки, – но что выпало, не смотрю, живу только настоящим.

Нью-Йорк. Давайте сосредоточимся на фактах. Произошло следующее: у меня была неплохая внешность (не хочу сказать, что красота – мое проклятье или благословение, но что есть, то есть, снимки говорили сами за себя), кто‐то сфотографировал меня, и вот я уже получала по сто долларов в час от агентств и по пятьдесят долларов в час от журналов, что в те дни было неплохим заработком, и я стала проводить все свое время с южанами, гомиками и богатенькими мальчиками. В ту ночь, когда мама вылетела в кювет на шоссе недалеко от Тонопы, я, вероятно, кутила с пьяным богатеньким мальчиком в старом “Марокко”, точно сказать не могу, я не знала о случившемся еще несколько недель: ее разорванное койотами тело нашли не сразу, а потом отец долго не мог решиться сообщить мне. (“Черт, а ведь у нас все было хорошо в Силвер-Уэллсе”, – сказал Бенни Остин тем вечером во “Фламинго”, и, возможно, так оно и было, может быть, и у меня все было бы хорошо, может быть, не стоило мне уезжать оттуда, но все эти рассуждения ничего не меняют, ведь, как я и сказала Бенни, никакого Силвер-Уэллса уже не существует. Последнее, что я слышала о Полетт, это то, что она живет в каком‐то комьюнити для пенсионеров. Вот так поворот!)

Письмо отца пришло на старый адрес и было мне переадресовано, я прочла его в такси по пути на работу, и, когда в середине второго абзаца до меня дошло, в чем суть, я закричала во весь голос, а потом еще месяц не выходила на работу. Я до сих пор храню письмо в косметичке, но перечитываю его, только когда выпью, что в нынешнем положении невозможно. “Расклад плохой, дорогая, но, если Бог есть, а я все же верю в какие‐то высшие силы, он не хотел бы, чтобы ты отступала от своих планов”, – так заканчивалось письмо. – “Не дай никому себя переиграть, у тебя все козыри на руках”.

Козыри на руках. Не знаю точно, какой это был год, ведь я терпеть не могу вспоминать о прошлом, но спустя какое‐то время у меня в жизни началась черная полоса. (Вы скажете: вот, она все‐таки считает свои грехи непростительными, но я же говорю, ничего не подходит.) Тюльпаны на Парк-авеню были какие‐то грязные, дважды меня отправляли в Монтего-Бей, чтобы вернуть мне цвет лица, но я не могла спать одна и засиживалась допоздна, с Айвеном Костелло ничего не складывалось, и это уже отражалось в кадре. Но жить в Неваду я не вернулась: в том году я разругалась с Айвеном и вышла замуж за Картера, а в следующем году мы переехали сюда и Картер дал мне роли в двух фильмах (один из них вы, может быть, даже смотрели – здешний доктор утверждает, что видел его, но он скажет что угодно, лишь бы меня разговорить, а второй фильм так и не вышел в прокат), что случилось еще год спустя, я не знаю, но я стала часто бывать в Неваде – правда, к тому времени мой отец умер, и я была уже разведена.

Факты изложены. Сейчас я лежу на солнце, раскладываю пасьянс, прислушиваюсь к шуму волн (море внизу, за обрывом, но мне не разрешают купаться, только по воскресеньям и с сопровождением) и наблюдаю за колибри. Я стараюсь не думать о смерти и о водопроводе. Стараюсь не слышать гул кондиционера в той спальне в Энсино. Стараюсь не жить ни в Силвер-Уэллсе, ни в Нью-Йорке, ни с Картером. Стараюсь жить настоящим и не спускаю глаз с колибри. Не общаюсь ни с кем из знакомых, да и в целом я не в восторге от людей. Может, у меня и были все козыри на руках, но я не знала правил игры.

Элен

Сегодня я навещала Мэрайю. По крайней мере, хотела навестить. Я пыталась. Скажу честно, сделала я это не ради нее, а ради Картера, или ради Бизи, ради памяти о старых временах, или ради чего‐то еще, но не ради Мэрайи.

– Я не очень хочу с тобой говорить, Элен, – сказала она в прошлый раз. – Ничего личного, я просто больше не разговариваю.

Не ради Мэрайи.

В любом случае увидеть ее не вышло. Я проделала длинный путь, все утро собирала для нее в коробку новые книги, шифоновый шарфик, который она как‐то раз чуть не забыла на пляже (она очень рассеянна, он стоил долларов тридцать, но ей всегда было все равно), и фунт икры, может, и не белужьей, но не в ее положении привередничать, плюс письмо от Айвена Костелло и длинный репортаж о Картере из “Нью-Йорк таймс”, – можно подумать, что ей это интересно, Мэрайя ведь никогда не могла смириться с успехом Картера, – и все это ради того, чтобы она сказала, что не хочет меня видеть.

– Миссис Лэнг отдыхает, – сказала медсестра.

Видела я, как она отдыхает, видела, как лежит у бассейна в том же бикини, что и тем летом, когда убила Бизи, беззаботно лежит, прикрыв глаза рукой от солнца. Она никогда не полнеет, это свойственно эгоистичным женщинам. Я не виню Мэрайю за то, что случилось со мной, хотя это я пострадала, это я должна отдыхать, это я потеряла Бизи из‐за ее легкомыслия, из‐за ее эгоизма, но я виню ее только за Картера. Еще немного, она убила бы и его. Она всю жизнь была эгоисткой: вчера, сегодня и всегда – мир вертится только вокруг Мэрайи.

Картер

Вот парочка эпизодов, которые я хорошо запомнил.

“Я всегда завтракаю в ресторанах”, – сказал я кому‐то. Это был ужин у друзей. Мэрайя сказала бы, что они ей не друзья, она никогда не понимала дружбу, общение, обычные правила социального взаимодействия. Ей вообще трудно было разговаривать с теми, с кем она не спит.

– Я хожу в “Уилшир” или “Беверли-Хиллз”, – сказал я. – Читаю газеты, люблю побыть один за завтраком.

– Вообще‐то он не всегда завтракает в ресторанах, – сказала Мэрайя, очень тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. – В последний раз он завтракал не дома семнадцатого апреля.

Люди за столом смотрят сначала на нее, потом отводят удивленный, встревоженный взгляд в сторону: то, как напряжены ее руки на краю стола, мешает пропустить эту фразу мимо ушей.

– Ну и хрен с ним, – сказала она, и по щекам ее потекли слезы. Отрешенный взгляд ее по‐прежнему был направлен вперед.

Другой эпизод: она играет на лужайке с дочкой, поливая ее струйками воды из пластикового шланга.

– Смотри, чтоб она не простыла, – говорю я с террасы.

Мэрайя смотрит на меня, опускает шланг и отходит к бассейну. Потом поворачивается и смотрит на девочку.

– Твой отец хочет тебе что‐то сказать, – говорит она. Голос ее абсолютно ничего не выражает.

После смерти Бизи я какое‐то время проигрывал эти и похожие сцены в голове много раз, выстраивал их, будто кадры для съемки, пытаясь упорядочить, найти закономерность. Но не нашел. Могу сказать только одно: после череды подобных сцен я осознал отсутствие перспективы сближения с Мэрайей.

1

Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера (когда Картер ушел от нее, когда съехал из их дома в Беверли-Хиллз), Мэрайя колесила по автостраде. Каждое утро она одевалась с таким энтузиазмом, какого не чувствовала давно: хлопковая юбка, футболка, сандалии, которые можно быстро скинуть, когда захочется получше чувствовать педали; делала она все очень быстро: пару раз проведет расческой по волосам и соберет их в хвост – крайне важно в десять часов утра уже быть на автостраде, ведь медлить – значит подвергать себя неимоверной опасности. Не где‐то на Голливудском бульваре, не по дороге к автостраде, а именно на ней. Иначе она теряла ритм дня, его сбивчивый навязанный темп. Оказавшись на автостраде и выехав на скоростную полосу, она включала радио на полную громкость и просто ехала. Она ехала из Сан-Диего до Харбора, из Харбора до Голливуда, из Голливуда до Голден-Стейт, по Санта-Монике и Санта-Ане, по Пасадене и Вентуре. Она плыла по дороге, словно лоцман по реке, с каждым днем чутче прислушиваясь к ее течению, была внимательнее к ее поворотам, и, как лоцман в миг перед тем, как уснуть, чувствует покачивание лодки, так и Мэрайе ночью в тишине Беверли-Хиллз чудились пролетающие над головой на скорости сто десять километров в час огромные знаки: “Нормандия ¼”, “Вермонт ¾”, “Харбор Фай 1”.

Снова и снова она возвращалась к сложному участку южнее развязки, где, для того чтобы выехать из Голливуда в Харбор, нужно было пересечь по диагонали четыре полосы. И когда у нее наконец получилось проделать это, ни разу не затормозив и не сбившись с ритма радио, она пришла в восторг и той ночью спала без сновидений. В то время она ночевала не в доме, а у бассейна, в выцветшем ротанговом шезлонге, который остался от прошлого арендатора. Розетка для телефона там была, а укрывалась она пляжными полотенцами. Полотенца были важным пунктом. Ее тревожило чувство, что ночевки в шезлонге можно расценить как признаки чего‐то (что конкретно ее пугало, она не знала, но это было связано с пустыми консервными банками в раковине и бутылками из‐под вермута в мусорном ведре – неряшливость, доведенная до точки невозврата), она твердила себе, что ночует в шезлонге до тех пор, пока спать под полотенцами не станет холодно, пока не спадет жара, пока леса не перестанут гореть, она спит на улице, потому что в спальне чересчур жарко, потому что там нечем дышать, потому что ветки пальм бьются о стекла и некому будить ее по утрам. Она укрывалась пляжными полотенцами – значит, она тут временно. На улице она не беспокоилась, что не проснется, на улице она могла спать спокойно. А высыпаться надо было обязательно: к десяти утра она должна быть на автостраде.

Иногда автострада кончалась на складе металлолома в Сан-Педро, или на главной улице Палпдейла, или вообще непонятно где – идеально ровный раскаленный асфальт вдруг переходил в грунтовку, вдоль которой ржавели заброшенные сараи.

Когда такое случалось, Мэрайя не мешкала и ловко разворачивала машину, впервые ощущая под собой тяжесть затормозившего автомобиля, старалась не отрывать глаз от дороги, от огромных свай, от сетки рабицы, от ядовитого олеандра, от светящихся указателей – от того организма, который притуплял все ее рефлексы, поглощал все ее внимание.

Чтобы не приходилось останавливаться перекусить, она брала с собой вареные яйца. Она могла почисть и съесть их на скорости семьдесят миль в час (разбить скорлупу о руль, никакой соли, от нее отеки; что бы ни случилось, она заботилась о фигуре) и запить кока-колой, которую она покупала на заправках. Она стояла на горячем асфальте, пила колу из бутылки, а затем ставила ее обратно на стойку (она старалась, чтобы работник заметил этот жест – демонстрация ответственности, никаких консервных банок из‐под сардин в раковине), а потом подходила к краю тротуара и стояла, пока солнце сушило ее влажную спину. Чтобы услышать собственный голос, она иногда заговаривала с работником заправки, просила порекомендовать фильтры для масла, спрашивала, какое давление должно быть в шинах, какой самый короткий путь до бульвара Футхилл в Уэст-Ковине. Потом она затягивала хвост потуже, споласкивала солнечные очки в питьевом фонтанчике и снова садилась за руль. Весь первый жаркий осенний месяц после того лета, когда она ушла от Картера, когда Картер ушел от нее, когда Картер съехал из их дома в Беверли-Хиллз, когда в городе был не лучший сезон, Мэрайя намотала на “корвете” семь тысяч миль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По шкале Фаренгейта. – Здесь и далее – примечания переводчика.