В постели с Дьяволом

Платье. Будь готова.

Я посмотрела на экран и подумала о бирке в книге.

Слишком много совпадений для «показалось».

Я спустилась вниз. Пилар протирала столешницу на кухне так, будто могла стереть с неё время.

– Пилар, – сказала я. – Дон Алехандро написал, что мы поедем в город.

– Да, señora, – спокойно ответила она.

– Рауль… – я запнулась. – Он уже здесь?

– Он будет через десять минут.

Пилар подняла глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не страх.

Оценка.

Как будто она смотрела на меня и решала: сколько ещё я выдержу.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила она.

Я могла бы сказать «да». Могла бы сказать «нет». Могла бы спросить её прямо: «Вы знаете, кто такая C. Rivas?»

Но вместо этого я улыбнулась – той улыбкой, которую научилась носить на людях. На камерах. На благотворительных вечерах.

– Конечно, – ответила я. – Просто не выспалась.

Пилар кивнула и снова опустила взгляд на столешницу.

Как будто этого достаточно, чтобы объяснить всё.

В Мадриде солнце умеет быть обманчивым. Даже зимой оно светит так, будто всё в порядке.

Рауль вёл машину молча. Он был из тех людей, чья задача – быть частью обстановки. Водитель. Тень. Функция.

Мы ехали по широким улицам, мимо витрин, мимо кафе, где люди смеялись так свободно, словно их никто не держал за невидимую цепочку.

Я смотрела в окно и пыталась понять: как выглядит жизнь без «предпочёл бы».

Бутик находился в районе, который Алехандро любил: дорогом, без лишнего шума, с фасадами, которые выглядят богато даже тогда, когда молчат.

Он встретил меня у входа – как всегда вовремя. Как всегда безупречно.

– Вот ты где, – сказал он, будто я могла потеряться без его руки. – Пойдём.

Внутри всё было белым, блестящим, идеально подсвеченным. Продавщица улыбнулась мне слишком профессионально.

– Señora Álvarez, – сказала она. – Мы уже подготовили несколько вариантов.

Я примеряла платье за платьем. Чёрное. Красное. С разрезом. С открытыми плечами. Алехандро сидел в кресле и смотрел на меня так, как смотрят на картину, которая принадлежит твоему дому: с удовольствием и с правом.

– Повернись, – говорил он. – Ещё. Да.

В примерочной я ловила своё отражение и не узнавала себя. В этих тканях, в этом свете, в этом воздухе я выглядела так, будто у меня нет проблем. Будто я не прячу бирку в книге. Будто я не просыпалась ночью от чужих волос во сне.

Между примерками я вышла в зал и увидела у стойки небольшую стопку визиток. Обычные визитки бутика.

И одну – лежащую отдельно.

Белая. С тиснением.

Tintorería Rivas.

Я взяла её так быстро, что сама не заметила. Спрятала в ладони, будто это было что-то стыдное. Прочитала адрес.

Тот же самый логотип, что на бирке.

Я ощутила, как по спине проходит холодная дорожка.

Совпадение? Мадрид большой. Название “Rivas” – обычная фамилия.

Но внутри меня уже включился другой режим. Не “показалось”. А “проверь”.

– Лена? – голос Алехандро прозвучал рядом. – Что ты там нашла?

Я вздрогнула и повернулась. Он стоял слишком близко. Улыбался.

Я поняла, что держу визитку в руке.

Пальцы сжались сильнее.

– Просто… визитка, – сказала я и заставила себя улыбнуться. – На случай, если понадобится.

Алехандро посмотрел на визитку, потом на меня – и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то острое. Настоящее. Слишком быстро, чтобы кто-то кроме меня успел заметить.

Но я заметила.

Он взял визитку у меня из рук – так же легко, как вчера взял заколку.

– Тебе не понадобится, – сказал он ласково. – Я решаю такие вопросы.

И положил визитку обратно на стойку.

Прямо сверху.

Как будто ставил предмет на своё место.

Я стояла и смотрела на его пальцы. На то, как уверенно он возвращает мир в порядок.

– Пойдём, – сказал он. – Ты выбрала синее. Оно тебе идёт. Ты будешь сиять.

Сиять.

Слово снова прозвучало как обещание и как угроза.

Мы вышли из бутика, и солнце ударило в глаза. На улице было шумно, нормально, живо. Люди смеялись. Пары шли под руку. Женщины разговаривали по телефону, не понижая голоса.

Я вдохнула воздух Мадрида – и вдруг поняла, что он пахнет свободой только снаружи. А внутри свобода – это то, за что приходится бороться.

По дороге домой Алехандро говорил о завтрашнем вечере, о гостях, о том, как важно произвести правильное впечатление. Я кивала, улыбалась, вставляла нужные слова.

Но всё это время я думала о другом.

О бирке в книге.

О визитке на стойке.

О том, что теперь у меня есть имя: C. Rivas.

И что это имя – не моё.

Пока мы подъезжали к дому, Алехандро положил ладонь мне на колено – жест, который раньше означал «я рядом».

Сегодня он означал: «не забывай, где твоё место».

Я посмотрела на его руку и впервые за пятнадцать лет захотела сделать то, что он бы назвал «сценой».

Просто сбросить его ладонь.

Но я не сделала.

Пока.

Потому что теперь у меня была метка.

И я собиралась узнать, кому она принадлежит.

Глава 4. Проверка

В Мадриде утро начинается не с будильника.

Сначала в щели жалюзи просачивается свет – густой, золотистый, будто кто‑то тонкой кистью проводит по белым стенам. Потом просыпается дом: тихо шуршит кофемашина на кухне, щёлкают выключатели, где‑то внизу негромко звякают чашки. И только потом приходит звук города – далёкий, приглушённый, как радио у соседей за стеной: моторы, сигнал, чей‑то смех, короткое «¡hola!» за воротами.

Алехандро встал рано, как всегда. Он никогда не вскакивал – он поднимался, как человек, который заранее решил, каким будет его день. С душем, с гладкой рубашкой, с созвоном, где он произнесёт несколько фраз и после них кто‑то начнёт двигаться в нужном ему направлении.

Я лежала и делала вид, что сплю.

Так легче – быть предметом, который пока не включили.

Он наклонился, коснулся губами моей щеки.

– Hoy, en casa, – сказал он почти ласково. Сегодня – дома.

Я открыла глаза.

– У меня дела, – попыталась сказать я ровно. Без протеста. Без «сцены».

– Я отменил, – ответил он, будто речь шла не о моих делах, а о погоде. – У тебя сегодня отдых. Ты слишком много думаешь.

Он произнёс это как заботу. Как диагноз. Как право.

Я кивнула. Потому что на такие слова нельзя ответить прямо – они устроены так, чтобы любой ответ выглядел доказательством его правоты.

Когда он ушёл, в спальню вошла Пилар.

Она всегда входила так, словно боялась потревожить мебель.

На подносе – café con leche, тосты с тёртым помидором, маленькая тарелка с хамоном и ломтиками апельсина, разложенными веером. Испанская забота – простая и безупречная, как витрина: посмотри, у тебя всё есть.

– Señora, – сказала Пилар. – Дон Алехандро просил, чтобы вы позавтракали.

– Спасибо, – ответила я.

Она поставила поднос и на секунду задержала взгляд на комоде. На шкатулке. Не на мне – на шкатулке, как на месте преступления.

Я заметила это, потому что теперь замечала всё. В мире, где вещи исчезают, взгляд – тоже улика.

– Пилар, – окликнула я её.

Она остановилась у двери.

– Скажите… вы давно работаете у нас?

Вопрос прозвучал глупо. Мы знали друг друга пятнадцать лет, как будто знание измеряется календарём. Но мне нужно было услышать её голос не в режиме «сервиса», а в режиме человека.

– С тех пор как вы приехали, señora, – ответила она без эмоций.

– И… вы видели много гостей, – сказала я осторожно. – За эти годы.

Пилар чуть опустила глаза.

– Дон Алехандро гостеприимный, – произнесла она ровно.

Гостеприимный.

Слово снова было красивым. А внутри у него могла быть любая правда.

Она ушла, оставив после себя запах чистоты и ощущение, что в этом доме даже воздух умеет говорить намёками.

Я попробовала кофе – он был горячий и хороший, но вкус всё равно не доходил до меня. Будто язык потерял доверие к реальности.

Вчера исчезла заколка.

Потом исчезла фотография.

Сегодня исчезнуть могла я – не физически, нет. Исчезнуть могли мои мысли, если я позволю ему снова переписать их своим голосом. А он умеет: гладко, без нажима, вежливо.

Я знала одно: пока я спорю с ним словами, я проигрываю. Потому что его слова устроены как стены – они возвращают тебя на место.

Мне нужны были факты.

Не ощущения. Не воспоминания. Не «кажется».

Факты – это то, что остаётся, даже когда тебе говорят «тебе показалось».

Но как их удержать, если даже фото в телефоне исчезает?

Я посмотрела на свой смартфон на тумбочке. Он лежал там красиво и бесполезно, как украшение. Подарок. Значит – территория Алехандро. Территория, где всё можно стереть одним движением невидимого пальца.

Мне нужен был другой инструмент. Тот, который он не контролирует, потому что не уважает.

Старая техника. Моя.

Я дождалась, пока Пилар уйдёт вниз, пока дом снова войдёт в привычный ритм – щётка по плитке, вода в раковине, телевизор где‑то на фоне испанских новостей, где всё всегда слишком спокойно, даже когда говорят о плохом.

Потом спустилась в кладовку под лестницей.

Там пахло картоном, пылью и прошлым. Новогодние гирлянды в коробках, запасные подушки, чемодан, который мы не брали ни разу за последние три года, потому что Алехандро предпочитал новые чемоданы – как новые впечатления: чтобы всё выглядело свежим.

В дальнем углу, за коробкой с елочными шарами, лежал мой старый ноутбук. Московский. Тяжёлый. С наклейкой на крышке, которую я когда‑то любила: маленькая матрёшка в очках. Алехандро однажды посмотрел на неё и сказал:

– Qué infantil.

Детский.

Он не выбросил ноутбук. Выбрасывать чужое без разрешения – слишком грубо. Он действовал тоньше: делал так, чтобы тебе самой хотелось избавиться от всего, что не вписывается в его картину.

Я подняла ноутбук, вытерла ладонью пыль. Пальцы стали серыми. Почему‑то это ощущение – грязь на коже – показалось мне честнее, чем чистота наверху.

Я поднялась в спальню, закрыла дверь, включила ноутбук.

Экран загорелся с задержкой, будто не сразу вспомнил, кто он. Вентилятор зашумел, как старик, который тяжело вздыхает, вставая с кресла.

Зато он включился.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь – коротко, нервно. Как будто мне подали руку оттуда, где я ещё была собой.

Wi‑Fi я не включила.

Не потому что не знала пароль – он был записан на красивой карточке в кухне, рядом с инструкцией для гостей, – а потому что это был его интернет. Его сеть. Его дом.

Я подключила ноутбук через старый мобильный модем, который когда‑то покупала для поездок. Он тоже лежал в кладовке и тоже был забыт. На нём не было блеска и статуса, значит – он не существовал для Алехандро.

Связь была слабой, страницы грузились медленно. Но в этой медлительности было что‑то хорошее: как будто реальность возвращалась не скачком, а по кирпичику.

Я открыла браузер и замерла, держа руки над клавиатурой.

Печатать запрос – значит признать, что я ищу не «заколку», а женщину.

Что я ставлю под сомнение не вещь, а человека, с которым прожила пятнадцать лет.

Словно от одного слова всё окончательно станет настоящим.

Я набрала:

C. Rivas desaparecida Madrid

Нажала Enter.

Сначала появились химчистки. Реклама. Бесконечные «servicios», «ofertas», «a domicilio». Мадрид умеет продавать всё – даже доверие.

Я пролистала ниже.

Появились новости.

Старые. Несвежие. Пропавшие люди не держатся на главной странице.

И вдруг – фотография.

Женщина. Тёмные волосы. Улыбка. На ней было что‑то такое, от чего у меня кольнуло под рёбрами: не красота, не возраст – живость. Как будто она смеялась кому‑то прямо сейчас, прямо рядом с камерой, и следующий кадр должен был быть ещё лучше.

Подпись:

Carla Rivas, 32 años. Desaparecida.

Карла.

Я прошептала это имя вслух, и оно прозвучало в комнате как чужой шаг.

Я открыла статью.

Дата. Район. Фразы «última vez vista», «cualquier información». Номера телефонов. Всё это было написано сухо, как в инструкциях. Как будто трагедия – это просто форма, которую нужно правильно заполнить.

Я прокрутила ниже – и увидела второе фото.

Не лицо.

Вещь.

Белая перламутровая заколка с крошечным металлическим цветком.

У меня в голове стало пусто.

Словно кто‑то снова нажал кнопку «удалить», только на этот раз – в мозге.

Я смотрела на экран и не могла вдохнуть полной грудью. Заколка была точно такая же. Не «похожа». Не «вроде». Та же форма цветка, тот же перламутровый блеск, то же маленькое несерьёзное украшение, которое на чьих‑то волосах должно выглядеть мило.

Только теперь оно выглядело как метка на теле.

Я резко закрыла ноутбук.

Тишина ударила в уши.

Потом открыла снова – потому что паника всегда пытается убедить тебя, что если ты не будешь смотреть, то всё исчезнет. А я уже знала: исчезает не то, что ты не видишь. Исчезает то, что ты позволяешь у себя отнять.

Статья была на месте.

Фото заколки – на месте.

Имя Карлы – на месте.

Значит, это было не во мне. Не в моей усталости. Не в моих «русских эмоциях», как иногда снисходительно говорил Алехандро, улыбаясь.

Это было в мире.

В реальности.

Я сделала скриншот. Потом второй – на всякий случай. Потом сохранила страницу в PDF, как когда‑то сохраняла статьи для работы. Потом ещё раз проверила, куда именно сохранила – на диск, не в облако, не в браузер, не туда, где можно стереть одним жестом.

Пальцы дрожали, но теперь дрожь была другой: не истерика, а адреналин.

Я открыла новый файл и написала:

Carla Rivas. Заколка. Совпадение.

Слова выглядели бедно рядом с тем, что я чувствовала. Но они были моими. И они оставались.

Я сжала губы и заставила себя вернуться к поиску.

Я начала читать дальше – другие заметки, репосты, комментарии. На одном форуме люди спорили, «уехала ли сама». Кто‑то писал: «Она взрослая, захотела – и исчезла». Кто‑то отвечал: «А вы бы исчезли, оставив всё?»

Там были фотографии Карлы – на террасе кафе, с бокалом, с подругой, с собакой. Обычная жизнь. Мадридская. Живая.

И вдруг – пустота.

Я нашла упоминание, что перед исчезновением Карла работала где‑то рядом с районом, который я знала: офисы, кофе на вынос, вечерние пробки. Обычные маршруты, которые могут закончиться чем угодно, если рядом окажется человек, который умеет говорить «показалось».

Я посмотрела на время.

Часы показывали половину второго – hora de comer, время обеда. В Испании в это время город будто замедляется: кто‑то закрывает магазин на пару часов, кто‑то идёт домой, кто‑то заполняет террасы, и всё выглядит так, словно жизнь умеет отдыхать.

И именно это было страшно: жизнь отдыхающая, сытая, спокойная – и исчезновения где‑то между хлебом и кофе.

Я поднялась наверх и достала книгу, куда спрятала бирку.

«Мастер и Маргарита» открылась легко – как будто книга давно ждала, когда я перестану притворяться.

Бирка была там.

Белый картон, чёрная печать:

Cliente: C. Rivas.

Я приложила бирку к экрану ноутбука, к имени Карлы на странице – и в горле подступила тошнота. Не от крови, не от картинки, не от жести – от простой мысли:

Она была рядом.

Она была достаточно близко к Алехандро, чтобы её имя оказалось на бирке химчистки в его портфеле. Или чтобы он хотел, чтобы оно там оказалось.

Потому что он не ошибается. Он не забывает. Он не путает.

Он решает.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

Моё лицо было бледным, глаза – слишком большие. В такие моменты женщины в фильмах хватают телефон и звонят в полицию. Кричат. Плачут. Бегут.

Я не могла.

Не потому что не хотела.

Потому что я понимала: в нашем мире звонок – это не просто звонок. Это заявление о войне.

Кому поверят?

Русской жене богатого испанца, которая «перенервничала из‑за благотворительного вечера»?

Или дон Алехандро, которого все знают как уважительного, заботливого, щедрого?

Я вспомнила, как продавщица в бутике называла меня «señora Álvarez» с таким уважением, будто уважала не меня, а фамилию.

Фамилия была бронёй. И эта броня была на нём.

Я снова посмотрела на номер на сайте: 112.

Он светился на экране просто и честно, как дверь, на которой написано «выход».

Я не нажала.

Пока.

Но теперь я знала, куда ведёт эта дверь.

Внизу хлопнула дверь кухни. Я вздрогнула.

Шаги. Не Алехандро – шаги Пилар.

Я быстро закрыла ноутбук и спрятала бирку обратно в книгу. Сердце колотилось так, будто меня поймали на преступлении. И, может быть, так и было: в этом доме преступлением было знать.

Пилар постучала – тихо, один раз. Вошла, не дожидаясь ответа, как всегда.

На подносе – чай в маленьком чайнике, печенье, что‑то с миндалём. В Испании даже тревогу пытаются подсластить.

Она поставила поднос и посмотрела на меня. Не на стол, не на комод – на меня.

– Дон Алехандро звонил, – сказала она. – Он будет дома раньше.

Раньше.

Это слово всегда превращало воздух в плотную ткань.

– Хорошо, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Пилар не уходила.

Она будто колебалась, как человек, который подошёл к краю и решает – сделать шаг или отступить.

– Señora, – произнесла она наконец, и в её голосе исчезла привычная безупречность сервиса. Остался человек. – Вы в Мадриде давно.